Часть 12

Дом на Гриммо-плэйс медленно, с неохотным скрипом, учился быть не склепом, а жилым пространством. Теперь по ночам они просыпались не от кошмаров, а от резких, бессмысленных звуков самого здания — хлопанья дверей на верхних этажах, грохота падающих в библиотеке книг. Раньше Сириус стискивал зубы и делал вид, что не слышит, или огрызался на невидимых врагов из темноты. Теперь же он, вздохнув, брал Марлин за руку. — Пойдём на разведку, — говорил он, голос хриплый от сна, но твёрдый. — Пора выяснить, какая именно часть семейного архива решила сегодня устроить бунт. Это стало их странным, сближающим ритуалом. Они бродили по тёмным коридорам с зажжёнными кончиками палочек, как исследователи забытых катакомб. Сириус комментировал с мрачным юмором: — Ага, комната тётушки Друэллы. Она коллекционировала пуговицы, срезанные с мундиров врагов семьи. Возможно, дух её до сих пор пытается пришить их к чему-нибудь живому. Марлин, в свою очередь, применяла методологию. Изучив трактат по архитектурной некромантии (найденный в той же библиотеке), она находила заклинания «умиротворения древесных духов балок» или «рассеивания застоявшейся эмоциональной энергии». Она читала их вслух, чётко и спокойно, пока Сириус, стоя на страже с поднятой палочкой — «для драматического эффекта, Маккиннон, иначе им будет скучно» — выкуривал из углов сгустки почти осязаемой тоски. Это была их совместная битва, и с каждым выигранным сражением в доме оставалось больше их общего смеха и меньше старого, слепого ужаса. Однажды субботним утром, когда пыльные лучи света едва пробивались сквозь грязные окна, Марлин совершила открытие. В одной из бесчисленных, похожих на склепы гостевых комнат, за массивным шифонером из чёрного дерева, её пальцы нащупали неровность в панели. Не магическую ловушку, а просто мастерски скрытую механическую защёлку. — Сириус! — её голос, обычно такой сдержанный, прозвучал с непривычной взволнованностью. — Иди сюда, сейчас же! Он пришёл, на лице читалось привычное напряжение перед очередной неприятной находкой. Вместе они отодвинули шифонер (не без помощи усиленного «Мобиликорпуса») и обнаружили не потайную комнату, а неглубокий альков. И там, на узких пыльных полках, хранилось не богатство и не темные артефакты. Хранилось детство. Не его. Регулуса. Были игрушки — не простые, а сложные, волшебно-механические, свидетельствующие о тонком уме и одиноких часах. Маленькая тренировочная метла. Аккуратная коллекция этикеток от склянок с зельями. И стопка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой. Сириус опустился перед тайником на колени, словно перед алтарём. Лицо его стало абсолютно пустым, каменным, лишь мышцы на скулах напряглись до боли. — Я искал это, — выдохнул он, и слова повисли в пыльном воздухе. — После… после того как всё случилось. Не смог найти. Решил, мать сожгла. А он… спрятал. Марлин присела рядом, не касаясь его, создавая лишь присутствием тихую зону безопасности. — Он не хотел, чтобы это нашли? — Он не хотел, чтобы они нашли, — поправил Сириус глухо. — Чтобы осквернили. — Его рука, чуть дрогнув, потянулась к деревянной фигурке гиппогрифа, вырезанной с поразительным для ребёнка мастерством. — Он их обожал. Боялся до дрожи, но обожал. Говорил, они похожи на нашу семью — гордые, опасные, и подходить к ним нужно с правильной стороны. Я… я над ним смеялся. Он развязал ленту. Это оказались не письма, а страницы из дневника, вырванные и спрятанные. Подростковый почерк, угловатый и старательный. «Сириус снова. Мать кричала про позор. Его заперли. Я просунул в щель под дверью булочку с корицей. Он назвал меня слюнтяем и съел. Всю.» «Отец говорит, что пора определяться. Но как выбирать, если все двери ведут в одну и ту же тёмную комнату?» «Сириус ушёл. В доме теперь тихо. Так тихо, что слышно, как ползёт страх по стенам.» Сириус читал, и слёзы текли по его лицу беззвучно, оставляя чистые полосы на слое пыли. Марлин не произнесла ни слова утешения. Она просто положила руку ему на спину, между лопатками, чувствуя, как под её ладонью бьётся и содрогается что-то огромное и давно запертое. — Я бросил его, — хрипло вырвалось у него, когда последний листок упал на пол. — Сбежал, спасая свою шкуру, и оставил здесь одного. С ними. А он… он просто пытался быть хорошим сыном в мире, где «хорошо» означало служить тому, от кого нас тошнило. Он умер, пытаясь сбежать. А я даже не попытался его понять. Просто записал в предатели и забыл. — Ты был сам ещё мальчишкой, — очень тихо сказала Марлин. — Ты едва выжил. — Это не оправдание, — отрезал он, вытирая лицо тыльной стороной руки. — Это констатация. Я тридцать лет таскал в себе только злость на него. А он… он был просто ребёнком, который боялся тёмных комнат и любил гиппогрифов. И которому не хватило духу уйти. Как однажды не хватило духа и мне, пока не стало слишком поздно. Он аккуратно собрал вещи обратно на полку. Только фигурку гиппогрифа оставил в руке, сжимая так, что костяшки побелели. — Это я заберу. Чтобы помнить. Не о том, как он умер. О том, каким он был. Ненадолго. Когда они вышли из комнаты с тайником и задвинули шифонер на место, в комнате, казалось, стало легче дышать. Как будто они выпустили на волю не призрак, а душу, задыхавшуюся в тесноте невысказанного. Вечером того же дня Сириус застал её на кухне, где она экспериментировала с рецептом штрудэля, пытаясь приручить своенравное дрожжевое тесто. Он молча подошёл сзади, обвил её руками и прижался лицом к её спине, к тёплой ткани домашнего свитера. Долго стоял так, не двигаясь. — Спасибо, — наконец прошептал он ей в спину. — За штрудэль? Он ещё сырой. — За то, что не сбежала сегодня. За то, что позволила мне это увидеть и… не осудила. За то, что ты просто здесь. В этот момент. Со мной. Марлин вытерла руки о полотенце, медленно повернулась в его объятиях. Её пальцы, ещё липкие от муки, мягко коснулись его щеки. — Здесь — это единственное место, где я и хочу быть. Даже если тут полно призраков, плачущих мужчин и бунтующей выпечки. Он рассмеялся, звук был сдавленным, но настоящим, и поцеловал её, не обращая внимания на муку на её губах. — Я люблю тебя. Безумно. До одури. — Я знаю, — она улыбнулась, и в глазах её светилось понимание всей глубины этих слов. — И я тебя тоже. Даже когда ты весь в пыли прошлого и слезах. *** Тем временем их союз перестал быть секретом даже для самых отдалённых уголков магического Лондона. Слухи, раздуваемые восторженной Нимфадорой и невозмутимо-одобрительным Кингсли, достигли ушей всех и каждого. «Сэр Блэк и та самая учёная дама с континента». «Говорят, она заставила его сменить занавески». «Не только занавески, но и выражение лица». Сириус встречал эти перешёптывания ледяным, уничтожающим взглядом, от которого даже самые любопытные чиновники шарахались в сторону. Марлин же раздражалась — особенно когда в аптеку «Слизнорт», где она вела консультации по редким токсинам, стали наведываться дамы из «хороших семей» под предлогом покупки средства от мигрени, а на деле — чтобы разглядеть ту, что «укротила Блэка». — Всё, хватит этого затворничества! — объявила Лили, влетая в дом на Гриммо-плэйс в воскресное утро. — Сегодня у нас барбекю в саду. Все. Вы двое, мы, Римус, Тонкс, Кингсли. Для пущей неловкости Андромеда с мужем! Без вариантов. Марлин, надень что-нибудь, в чём не жалко испачкаться травой. Сириус, Гарри скоро забудет кто его крестный. А если у нас снова будет сын? Если ты себя так вести я найду ему нового крестного! Не хочу чтобы крестный моих детей не участвовал в его диванных компаниях! Сириус пробурчал что-то невнятное, но в уголках его глаз Марлин уловила смягчение. И она сама, к собственному удивлению, обнаружила, что хочет этого — не показухи, а простого, шумного вечера среди своих. Их по-настоящему своих. Барбекю удалось на славу. Джеймс, ответственный за жарку, устроил небольшой пожар в мангале, который Кингсли потушил одним элегантным жестом, вызвав локальное облачко, оросившее и угли, и самого Поттера. Гарри и Нимфадора устроили безумные гонки на детских метёлках, причём Тонкс, чтобы было честно, летела задом наперёд и отчаянно рулила локтями. Римус наблюдал за этим, сидя в плетёном кресле, и на его лице была та самая, редкая, спокойная улыбка, которая не сходила весь вечер. Андромеда травила байки из их детства с Сириусом и подкалывала своего будущего «зятя» под до сих пор влюбленый мечтательный взгляд своего мужа. И они с Сириусом… они просто были парой. Он наливал ей вино, когда она отвлекалась на спор Гарри с Нимфадорой. Она смахивала незаметно угольную пылинку с его плеча. Он что-то шептал ей на ухо, отчего она закатывала глаза, но потом не могла сдержать улыбки. Они не играли роли. Они в ней жили. И это было видно всем. В перерыве между поеданием мяса и салатов Лили утянула Марлин «помыть ягоды». — Ну? — спросила она, беззастенчиво упирая руки в боки. — Говори. — Что «ну»? — Марлин сделала вид, что поглощена мытьём малины. — Не прикидывайся. Я вижу, как он на тебя смотрит. Как будто ты — якорь, который не даёт ему сорваться в какую-то старую, тёмную бурю. И вижу, как ты отвечаешь ему взглядом. Как будто он — единственная твёрдая земля под ногами. Это, дорогая, уже не история про «приятное времяпрепровождение». Это фундамент. Марлин вздохнула, облокотившись о край раковины и глядя в окно, где Сириус что-то с жаром доказывал Джеймсу, размахивая кукурузным початком. Вечернее солнце золотило его профиль, делая резкие черты мягче. — Это и есть фундамент, Лили. И он… огромный. Иногда ночью просыпаюсь и слушаю, как он дышит, и не могу поверить, что это мой мир теперь. Что этот сложный, яростный, ранимый человек — мой. — Он не твой «мир», — поправила Лили, положив руку ей на запястье. — Он твой человек. А мир… мир вы строите вместе. И, судя по всему, у вас получается крепкая кладка. И мне кажется скоро мы погуляем на свадьбе. - Римуса и Тонкс? - совершенно серьезно спросила Марлин. - Милая, ваша! - рассеялась Лили. Позже, когда сумерки окрасили сад в синие и фиолетовые тона, а в воздухе повис запах дыма и спелой травы, Сириус нашёл Марлин, стоявшую на краю лужайки и смотревшую на зажигающиеся вдали огни Годриковой Впадины. — Не устала от нашего безумного сборища? — спросил он, обняв её сзади и прижав подбородок к её виску. — Нет. Это было… исцеляюще. Но тишина между нами — она всё равно лучше самого громкого веселья. — Согласен, но Лилс, как обычно, права, нам нужно по мимо ремонта и работы бывать с теми, кто нам дорог и мы им — он на мгновение замолчал. — Я сегодня видел, как старина Оливандер на тебя смотрел, когда шел мимо сада. С профессиональным интересом. — Оливандер? — Смотрел, как на уникальный артефакт или редчайшую породу дерева. Глаза так и горели: «Какой из неё получился бы стержень!» — Сириус притянул её ближе, и в его голосе прозвучало низкое, почти рычащее возмущение, но с оттенком азарта. — Еле сдержался, чтобы не напомнить ему, что ты уже занята. Навсегда. — Собственник, — улыбнулась Марлин, но позволила себе расслабиться в его объятиях, ощущая, как её спина прилегает к его груди. — Самый что ни на есть, — без тени раскаяния подтвердил он. — И надеюсь, это взаимно! — Безоговорочно взаимно, — прошептала она. - Хотя Гарри, конечно, со мной будет готов бороться за права на тебя. Они стояли так, слушая, как из открытых окон дома доносятся обрывки спора о квиддиче, смех Нимфадоры и спокойный голос Римуса, что-то объясняющего. — Знаешь, — вдруг сказал Сириус, и его голос стал очень тихим, очень серьёзным, — я думал, самое трудное — позволить кому-то вломиться в свою жизнь. Оказалось, самое трудное — поверить, что этот кто-то останется. Что завтрашнее утро не будет исключением. Что вечерняя тишина на кухне — не подарок на одну ночь, а… правило. Наше правило. — Это и есть правило, — просто сказала Марлин, поворачиваясь к нему лицом. — Пока мы оба его соблюдаем. А я… я не собираюсь его нарушать. По крайней мере пока нам не захочется новых. Он наклонился и поцеловал её — не под градом фейерверков, а под сенью старого дуба, в синеве наступающих сумерек, под аккомпанемент далёкого, живого счастья их друзей. Это был поцелуй не страсти, а обета. Безмолвного и оттого ещё более прочного. Возвращались они затемно, трансгрессировав прямо в прихожую. Дом встретил их своей вечной, готической прохладой, но теперь в ней не было вызова. Было терпеливое ожидание. И тогда, снимая плащ, Сириус сказал это. Не с пафосом, не на коленях. Просто, как констатацию самого очевидного в мире факта, глядя куда-то мимо неё, на темнеющую лестницу: — Я хочу жениться на тебе, Марлин. Воздух в прихожей застыл. Марлин замерла на первой ступеньке, пальцы непроизвольно впились в резные перила. Не отказ, не испуг — а чистая, оглушающая неожиданность. В её жизни, выстроенной на осторожности и утратах, не было места для таких слов. Ей было тридцать. Она была практиком, зельеварцем, женщиной, которая давно похоронила девичьи мечты о белых платьях и клятвах. Её мир состоял из ядов и противоядий, теперь еще и из тихой дружбы и сложного, только что обретённого чувства к этому человеку. Мысль о браке казалась одновременно пугающе огромной и… странно далёкой от их реальности, сотканной из призраков, архивной пыли и войн с домом. — Сириус… — она начала, и голос её звучал глухо. — Мы и так… мы уже семья. Нам не нужен контракт или обручальное кольцо, чтобы это доказать. — Мне нужно, — перебил он, и теперь он смотрел прямо на неё, и в его серых глазах горела та самая, редкая, незащищённая прямота. — Мне нужно, чтобы это было зафиксировано. Везде. Чтобы гоблин из моего банка знал. Чтобы пыльный клерк в архивах Министерства знал. Чтобы даже эти проклятые портреты на стенах знали. «Сириус Блэк. Женат на Марлин леди Блэк, в девичестве Маккинон». Потому что это — единственное в моей жизни звание, которым я буду гордиться без тени сомнения. И потому что ты заслуживаешь всего. Включая самое простое, самое человеческое право — быть моей женой. Официально. Публично. Навсегда. Его слова ударили в неё не как романтичная декларация, а как акт глубочайшего доверия и признания. Он предлагал ей не просто союз, а место в своей, такой сложной, публичной истории. Он хотел связать их имена перед всем миром, не скрываясь. Марлин спустилась со ступеньки, закрывая расстояние между ними. Она взяла его лицо в свои руки, ещё холодные от ночного воздуха. — Ты уверен? — спросила она шёпотом. — Это… это навсегда. Во всех смыслах. Леди Блэк, как странно. — Я никогда в жизни не был так уверен ни в чём, — ответил он, не мигая. — Кроме того, что ненавижу свою семью и люблю тебя. Второе — немного сильнее. Поэтому в слово «Блэк» хочу впустить этот свет, которым ты наполняешь все чего касаешься. И тогда она рассмеялась, и в смехе этом прозвучали и слёзы облегчения, и радость, и та самая, взрослая, трезвая решимость. — Тогда… да. Когда ты захочешь. Я стану твоей женой. И буду носить твоё кольцо. И буду так же гордиться этим, как горжусь тобой сейчас. Он прижал её ладони к своим щекам, закрыл глаза, и они стояли так, лоб к лбу, в полумраке прихожей, где когда-то витал лишь дух распада. Теперь же здесь, в этой тишине, рождалось их общее, неоспоримое будущее. — А пока, — прошептал он, открыв глаза, и в них мелькнул знакомый озорной огонёк, — мы можем просто продолжать жить. Осваиваться в этой новой… обыденности. — Обыденности? — она подняла бровь. — С привидениями, тёмными артефактами и мужчиной, который предлагает жениться в гробовом холле? — Ну да, — он улыбнулся, и эта улыбка освещала всё его лицо. — Самой лучшей в мире обыденности. Нашей. И он подхватил её на руки, вопреки её смущённому вскрику и шутливым протестам, и понёс вверх по лестнице, в их комнату, где даже стены, помнившие вековые слёзы, казалось, затаили дыхание, внимая новому, звонкому звуку — звуку простого, шумного, завоеванного с трудом счастья.