범 — Образец. 석 — Скала.

we are born alone. we live our lives alone. we die alone. alone. forever alone. *** Бомсок рано понял, что дети могут родиться не вписанными в ячейку общества. Детский дом — нестабильное гудение.  Для него всегда будет пахнуть ностальгическим запахом детского мыла, старой поношенной несколькими поколениями одеждой и сосущим под ложечкой ожиданием. Ожидание же хуже всего: оно не имеет формы, оттого и кажется до невозможного бесконечным.  Он совсем мал, оставлен подле ближайшей школы и выловлен как дикая собака. После появления на свет следует учение, являющееся этим самым светом.  Мальчик начинает зреть, хоть и сам генетически почти слепой. Сиделки сменяются часто, настолько, что их имена негласно принято не запоминать, ровно так, как они не запоминают их. Кличут «солнышко», «дорогой», никогда не глядя в глаза. Посменно, каждая из новеньких работниц вскоре осознает, что ласка здесь — раковая ошибка, которую будет сложно исправить. Без влияния ласки воспитатели учат простым вещам:  Не спрашивать лишнего, не смотреть слишком долго.  Не привыкать, ведь здесь временно всё, кроме распорядка. Однако он привык. Привык к смене лиц, одинаковым кроватям, к рукам, касающимся ровно столько, насколько положено инструкцией, и чуть резче — если облажался. Дети же, в отличие от сиделок, не сменяются никогда. Прикованные, брошенные, без тормозов. Если рождены — докажите, что достойны существовать. Достойны не раствориться под землёй.  В жизни каждый должен играть свою роль, и если процент победителей не равен отметке в сто, значит кому-то придётся занять место проигравших. Но бьют не от ненависти.  Нет — здесь насилие не имеет адреса. Оно просто ищет ближайшую поверхность, о которую можно не думать.  Толкают не потому что подходящая комплекция. Смеются не потому что смешно. Так и появляется язык выживания, на котором ты в одиночку учишься говорить как носитель, либо тебя переводят в разряд мебели.  Бомсок на нём мог разговаривать с таким же успехом, как на английском.  Посему же лаконично выбирает третье — стать воздухом. Местом в пространстве, которое разрезается от чужого присутствия. Это учит функциональности: воздух не наказывают и не жалеют; он существует ровно столько, чтобы не мешать. Он осваивается:  не жалуйся — жалобы возвращаются;  не плачь — слёзы привлекают;  не выделяйся — выделяющихся проверяют.  Агрессия? Незнакомое понятие. Плачь. Реви. Дери ногти до крови. Рви волосы с корнями. Только не говори никому, это наша тайна. Дави букашек и хорони каждую по отдельности. Ты хочешь, чтоб к тебе отнеслись так же, да? Будто можешь запомниться индивидуально. Иногда ему подсовывают жуков в тарелку. Иногда шепчут за спиной. Иногда просто смотрят так, будто он ошибка системы.  Он не отвечает.  Он запоминает. Память у него аккуратная, как архив. Каждый взгляд, каждый толчок, каждый смешок ложится в свою папку. Так, для ориентации.  Кто на кого как смотрит.  Кто кого избегает.  Кто улыбается неправдоподобно широко.  Кто говорит "мы" имея ввиду "я". Тишина становится навыком. Он учится занимать пространство так, чтобы его можно было не учитывать. Это делает жизнь проще. Это делает его прозрачным. ***  Бомсок любит быть незамеченным. Любит стоять в стороне. Стоит он вовсе не потому, что его не зовут, просто не верит, что это может быть всерьёз и без ненависти. Ненависть. Почему-то именно её в жизни было больше, чем у других. Будто реальность распалась на фазы, и каждая усыпана неотполированными стекляшками только что разбившегося окна — от чужой, забинтованной от перелома руки. Когда его забирают, никто не плачет. Бумаг становится больше, чем реальных слов. Это хороший знак — значит, он был ничьим. Мальчишка стал походить на человека, да хоть фактом того, что впервые в жизни может зреть. Чётко. Теперь он играет роль, которую брошенные обозвали «буржуями». Лицо обрамляет золотая оправа очков, за линзами которых скрылся проблеск первобытного голода, а глаза обрели невиданную ранее чёткость.  Благодарность. Он лежит на Новой кровати, не удосуживаясь снять Новую верхнюю одежду. Простыня ощущается инородно на кончиках пальцев, и за тонкой гранью шёлка будто по шрифту Брайля читается «ты здесь чужой». Новый дом — немой гортанный ор.  Перво наперво звучит до невозможности, неподобающе громко, хоть никто и не сможет крикнуть так, чтоб с другого конца долетел хоть мельчайший отголосок сказанного.  Тишина давит сильнее, чем дозволено по законам физики, громче улиц, телевизора, детского дома. Пытаться перебить мыслями — а толку?  Она все равно будет звенеть под завывания полу атрофированного мозга, а тот в свой черед, будто бы не понимая собственного невозвратимого заточения, начнет брыкаться лишь больше, и вот тогда то, сжимая ткань пальцами до нарывов, оно прорвется: Они оставили меня.  Почему? В моей тарелке спрятана падёнка. Зачем они это сделали? Я слышу шёпот за спиной. Что во мне примечательного? Не знаю. Теперь я тихий.  Почему никто не замечает моих стараний? Больно.  Как они меня заметили, если даже свет проходит сквозь? Меня никогда не ждут.  Так почему спину хочется разодрать от взглядов? Никогда не смогу развиться до того, чтоб знать. ...Но теперь, у него то точно будут ответы? Нет, просто у вопросов появится второе имя. Он заметил. Меня. Бесшумного.  Просто не хотел лишней мороки. Никто не остается надолго. Но он же не покинет, правда? … Нет.  Не "не покинет". Не отпустит. Наутро мальчик просыпается с отёками. *** О Бомсок богат. Финансово — безупречно. Экзистенциально — пусто. Несмотря на это, что до, что после усыновления у него никогда не было чего-то своего. Новая Мать лишь улыбается, профессионально, так, как промоутеры смотрят на перспективный актив, с которого можно высосать как можно больше прибыли и уважения.  Она не касается, нет возможного родительского тепла о котором мимолетно, почти мифически, поют его воспоминания. Новый Отец в свою очередь — человек высокого калибра. В политику он ушел аккурат перед тем, как Бомсока впустили в дом.  Отцу он нравится.  По крайней мере так говорят приставленные к нему ассистенты. Сам он появляется в доме уже после того, как кто-то из обслуживающих запирает дверь в его спальню. Как не парадоксально, но именно подобная "прислуга" ему казалась самым понятным, что здесь было. Они вытаскивают его из шкафа, куда он ныряет при любом неправильном вздохе. Они идут позади, не то сторожевые псы, не то приведения. Они учат его английскому. Среди них сразу ощущается разница менталитетов, что ещё больше заставляет ребёнка поверить в то, что тот просто недостоин был оказаться в их обществе. Язык выживания он знал на уровне инстинкта, английский осваивал так же: С ошибками. С акцентом. С наказаниями за неправильное время.  Но появляется что-то ещё. Один из них помимо заданной для изучения темы пытается впихнуть в его словарь правильные произношения ругательств. Второй же — показывает на практике в какое место бить, когда их произносишь. Это одновременно глупо и страшно, особенно после слов — Твой отец самолично попросил показать, как это делается.  По тону оно может и не слышно, но логично ведь, что врёт. Застань он их за таким — потребовал бы приставить к себе новых людей.  Несмотря на всё это, Бомсок впервые ощущает разливающееся чувство благодарности. *** О Бомсок провинился.  Причина расплывчата и давно позабыта на фоне яркой боли.  Стал слишком заметным, посмотрел не туда, ответил не тем тоном. Не так не так нетакнетак. Глава семьи ко всему прочему гольфист на пенсии, вспоминающий правильные замахи из прошлого. Помсок же — мяч для гольфа, летящий в предначертанное для него чужой рукой будущее. Телевизор в гостиной приглушённо шуршит голосом отца — что-то про реабилитацию сироток.  Статус. Имидж человека с сердцем. По карьерной лестнице всегда взобраться легче, получив одобрение публики не как холодный чиновник, а как спаситель.  Камеры такое любят. За ними уже дело частного порядка.  Сегодня единственные камеры находятся в глазах двух мужчин в смокингах, отстранённо наблюдающих за перфомансом и навсегда выветривающих всё тепло из побитого, хрупкого тела. *** О Бомсок забывает понятие благодарности. В один день вместо ассистентов к нему заглядывают репетиторы. Чуть погодя, снимают с обучения на дому и отправляют в частную школу. Среду для детей с будущим, уже оформленным на фамилию. Частная школа не похожа на детский дом. Она — обманчивый рокот. Тут пахнет не мылом и старой одеждой, а деньгами, кондиционированным воздухом и уверенностью, что мир создан только для тебя.  Коридоры широкие, свет ровный, стены стерильны, словно грязь сюда по спискам не допускается. Улыбки кажутся врождённым рефлексом, а не инструментом выживания. Дети играют по другим правилам. Фамилии их стоят за компаниями, личными кабинетами, весомыми решениями. Они не дерутся за еду, не прячут вещи под матрасом; но бьют иначе: взглядом, интонацией, вопросом, заданным слишком громко и слишком невинно. — А ты откуда? — Ебать, а ты типо правда… приёмный? — Ничёсе, повезло ж тебе очутиться здесь… Никто не толкается — тут достаточно обозначить. Он быстро вникает в суть: если там тебя проверяли на прочность, то здесь проверяют на уместность. Насколько ты вписываешься в интерьер. Насколько ты не портишь картину.  Переигранную вежливость считывают за странность.  Затянутое молчание как высокомерие.  Врожденная аккуратность — значит признак фальши.  Он не свой, и это видно даже без объяснений.  Однако Бомсок уже знает этот язык. Просто диалект другой. Он учится быстро. Быстрее, чем английскому. Улыбаться в нужный момент. Не задавать напрашивающихся вопросов, способных выставить кого-то заслуженно недоразвитым.  Делать вид, что ему смешно.  Делать вид, что он понял намёк.  Делать вид, что ему всё равно.  Последнее получается почти честно.  Ему действительно становится в-сё рав-но.  Чувства давно перестали казаться полезным инструментом, скорее обузой, мешающей ориентироваться на местности. И возможно именно с этим пунктом он перегибает, ведь сам того не заметив вместо друзей создаёт себе формальных знакомых, упирающихся в барьер не заинтересованности, построенным им самим.  Но ты же не перестал плакать, так? Поначалу до приятного спокойно. Едет на такси — один.  Пересекает кампус в обеденное время с булочкой а зубах — один.  Никто не спрашивает правильных ответов на контрольных — тоже признак одиночества. Запоздало же вспоминает, что для каждого в жизни происходит взросление, вытягивающее из людей все воспоминания напущенной вежливости и заменяя их голой враждебностью. Обычные богатые дети становятся "богатенькими" подростками, ведущими себя как вседозволенные уроды, хотя на самом деле лишь сопляки, с рождения игравшиеся с понятием власти, как с приданным.  Ни ума ни силы, лишь авторитет родителей. Такие могут быть королями только в своей клетке, а если случайно наткнёшься на выходца из побитого захолустья — так сразу встанешь в начало пищевой цепи как угощение. Происходит гормональный рост. Всего за месяц сверстники, упирающиеся взглядом ему в подбородок, уже опасно сверкают хищными очами где-то вверху за горизонтом. Перемена. Он замечен. Ровный удар. Кровь из носа. До боли четкие по вине линз лица обидчиков впечатываются в память как вывешенные плакаты розыска, которые останутся висеть на подкорке до тех пор, пока их головы не окажутся на столе с наградой. На уроке тот же амбал, — имя которого Помсок так и не удосужился запомнить и для удобства про себя называл его «носодав», — сидящий ровно позади него, тычет ручкой по белой, доселе измазанной в крови рубашке.  Один из его прихвостней тихо, но уверенно тянет: — Папенькин сыноочек. Это смешно, если не думать. Выходец из места, где взрослые исчезают без объяснений, не сможет быть ничьим сыном.  Молчи. Просто молчи и проглатывай свою обиду так же, как проклятых паденок в детдоме. (Надо носить толстовки поверх рубашек, так он не будет получать от отца за испорченную в чернильных разводах одежду. И даже когда летит не за деньги, а за малейшую осечку, Бомсок знает: главное — сохранять дистанцию, не терять ритм, не стать видимым там, где видимым быть опасно.) В посредственном темпе текут ожесточённые насилием года. *** Неееенависть. О Бомсоку собственная жизнь кажется слишком клишированной, чтобы проживать её всерьёз. Новое место — скорее не звук. Болото. Неизвестное, затхлое и тянущее отчаянием на самое дно. Перевод в школу Бёксан это стратегия по смене личности.  Окружение не меняется, Бомсок видит тех же  людей, садится на то же такси, к телу прилегает всю ту же толстовку.  Но учиться новому диалекту приходится заново и он опять чуствует себя бежавшим иммигрантом в собственной стране. Но что он сразу замечает — так это местный темп.  (Единственный, кто за ним как будто не поспевает, это парень за последней партой, неподвижно дрыхнущий уже несколько часов подряд. Помсок для галочки архивирует: спортивный, виднеющаяся шевелюра отблеска ворона. В плечах чувствуется не напускная усталость.) В Бёксане всё происходит слишком быстро, чтобы успеть придумать себе легенду. Сам себя ты без выдающихся умений не распределишь, вот эта роль и достаётся местным "старейшинам" с авторитетом, состоящим из подсчёта связей. Он ещё не успел запомнить расписание, а его уже заметили. Бомсок это чувствует почти сразу. Новенький. Богаааатенький. Не даст отпора. Местный главарь льёт речи с новичками до скептики спокойно. Без угроз или повышения голоса, во что лишь по одному виду на разворот его ухмылки становится трудно верить. И всё же так говорят люди, которые уверены, что им не откажут.  Чон Ёнбин не называет это приказом. Он обзывает это дарованной возможностью. Бомсок слушает его поручения и почти не дышит. Подтекст складывается в знакомый узор: если не ты — то тебя.  И нарочито, будто бы не осознавая, что сейчас заставляет его разрушить жизнь совсем незнакомому мальцу, с оттенком скуки растягивает свои риторические думы: — Ты же ууумный… Да? Даже не катит за вопрос. Глупая проверка на полезность. Бомсок с ужасом ловит себя на том, что думает не о последствиях, а о возможной логистике.  Вот ты, оказывается, каков. Как сделать так, чтобы после инцидента на него никто не подумал дважды. Как лучше сделать, дабы не привлечь внимания. Как исчезнуть в нужный момент. И это пугает сильнее всего. Не сам грешный диалог в мужском туалете местного корпуса, а то, как легко он в него вписывается. Как быстро встаёт на знакомые рельсы. И как потом откупишься от грехов? Перед началом теста в коридоре он замечает Ён Сиына. Тот сосредоточен, чужой этой схеме, живущий так, будто его мир в отличие от других не требует платы за каждый вдох. Проплачешься??? На секунду из взгляды встречаются. Бомсок отворачивается первым. *** О Бомсок чувствует себя нечестивым. Стыд въедается не сразу; послойно, как холод, который сначала просто неприятен, а потом начинает колоться тысячами иголок. Каждая неудачная попытка заговорить с Сиыном, каждая фраза, застрявшая где-то между горлом и языком, только усиливает это ощущение.  Мальчишка справился сам. Без помощи родителей, денег или хотя бы учителей. Без того, что Бомсок привык считать необходимым в гарантии безопасности. Да, Бомсоку стыдно и боязно, но в параллель с этим он купается в вдохновлении.  Такого пилотажа насилия он не видел даже в детском доме, и его точка постоянного наблюдателя, обычно надёжно зафиксированная где-то на периферии происходящего, даёт сбой.  Даже его, в привычной роли посредственного зрителя, задевает увиденное. За толпой зевак маячат силуэты виновников недельных драм, теперь достигших своей кульминации и точки невозврата.  Смотреть дальше — значит становиться соучастником. Лаконичная истина, сегодня игнорируемая почти всеми.  Это не озарение, не внезапный моральный подъём. Просто мысль, проскользнувшая в голове сухо и буднично, как бухгалтерская строка. Одна часть сознания фиксирует беспокойство и несправедливость, другая же предательски вычленяет главное: возможность. В этот раз подлинная. Он эгоистично хочет исправиться, иначе образ пострадавшего отчасти по его вине одноклассника ночью появится гулким очертанием в темноте его шкафа. Проблема? Он в жизни не поднимал руку ни на кого, кроме жуков любви. Ему не хватает силы, проворности, да даже той же отчаянной смелости дабы броситься за Сиыном наутёк. Зато эти качества, по слухам, имеются у пофигиста Ан Сухо — бывшего ММАшника, если верить местному школьному фольклору и байкам.  Пофигистом его прозвали, впрочем, не за боевые заслуги, а за розовую ручную подушку в виде кота, на которую он заваливался при любой удобной возможности.  И этот случай, даже беря в расчёт все его интеракции с тихим одноклассником, не стал исключением. … Так что, как бы неловко ни было это признавать, единственной причиной, по которой Помсок под рёв колёс сейчас несётся на мотоцикле Сухо, судорожно цепляясь за его толстовку, является его бездонный кошелёк. Бомсок, впервые за долгое время, бежит не от проблем, а к ним. *** О Бомсок с младенчества учился искусству угождать. Старания окупились. Он наконец почувствовал себя полноценным. Будто у него появилось что-то своё.  Будто его увидели.  Не как функцию, а как присутствие, с которым можно считаться. Сиын прощает медленно и неохотно, но в прощении нет показной великодушности. Он просто перестаёт помнить обиду как значимую величину, постепенно вычёркивая её из уравнения.  Сухо каждый день выискивает места для трапез, за которые можно ухватиться, как за ещё один метод сближения.  …Хоть Сиын, кажется, этого и не понимает.  Разговоры ни о чём.  Касания за плечи, разливающие позабытое тепло по всему организму.  Заразительный смех.  Смеёшься не потому что смешно.  Потому что приятно сейчас смеяться. Но. Он слушает внимательнее, чем того нужно. Смеётся чуть раньше остальных.  Отличную память использует по таким пустякам, как запомнить, кто что любит есть, где кому удобнее сидеть, в какие моменты лучше молчать.  Комфортно.  Комфортнокомфортнокомфортно Застревает где-то между рёбрами и дыханием.  Помсоку никогда не было так спокойно.  Никогда эмоции не переполняли настолько, чтоб вычищать всю логику, как грязь из давно забитых пор. Мысли перестают выстраиваться в защитные конструкции. Тело забывает каково это — быть настороженным. Ком-форт-но.  И тепло. Иногда ему кажется, что без них он и не существовал вовсе.  Его характер растворяется в общем ритме, собственные мысли смешиваются с чужими до неразличимости.  Подхватывает интонации Сухоо, подстраивается под молчаливые паузы Сиына, становится чем-то средним, чем-то удобным, чем-то правильным. За пределами связки мир снова начинает скрипеть. Пробирается чувство зудящего несоответствия, будто его забыли дописать.  Без них он снова теряет вес, становится плоским, неубедительным. Теперь он — свой. Они — целое.  Это наполняет его надеждой и одновременно порождает животный, липкий страх. А если всё закончится, то кем он останется? Сиын и Сухо — живые, целиком и полностью индивидуальные.  Он больше связующее звено, аккуратное дополнение, старающееся безупречно отрабатывать своё назначение дабы не быть заменённым.  Пока он полезен — он существует.  Пока он нужен — он видим. И пока всё хорошо. Пока тепло ещё в нём. . . . Ночью комфорт не держится. Восхищение перерастает в загоны.  Бомсок смотрит на чужой профиль инстаграма уже пол вечера. Будто поднеся палец к кнопке «подписаться» он подпишет себе смертельный приговор не только в глазах отца, за то что связался с плохой компанией, но и друзей, хоть и сам не до конца понимает, за что могут осудить.  (Он всегда подходил к этому вопросу даже серьёзней, чем выдержка образа в глазах семьи.  Несмотря на то, что Бомсок проживал под чужой крышей, так просто выгнать его не получится — пресса загрызёт.  Друзей и круг знакомых же всегда меняли как наручные часы.  Один раз оступился — значит, произошёл сбой в механизме.  Значит для них ты уже не исправен и легче будет забыть и выкинуть, чем тратить нервы на ремонт.) Ан Сухо.  Страничка заполнена парой фотографий, на части из которых юноша изображён со своей бабушкой. Сухо, даже за неимением хороших оценок, всегда ощущался примером для подражания.  Будто изначально по сюжету соткан без единого изъяна.  Красииивый. Искренний такой, почти режет. Глядя на него невольно начинаешь испытывать эстетическое наслаждение.  Чувствовать себя хуже, недостойным дышать одним воздухом рядом с чем-то настолько стихийным. И все же он пересиливает себя.  Нажимает быстро, в необдуманном порыве осекаясь, словно боясь промахнуться и нажать не на то, случайно запустив ракету в луну. Он не спит — просто на время вырубается. Приходя в себя содрогается и, вводя пароль снова и снова, возвращается на экран с горящей надписью подписки.  Бомсок лежит с приставленным к лицу телефоном до самого утра.  Утром же комфорт кажется уже не состоянием. Авансом. *** О Бомсок принимает своё первое решение в семнадцать лет. Они встревают в передряги. Оказывается, иметь друзей — значит брать на себя чужие последствия. Ну да, самому Бомсоку никогда бы не пришлось сдавать в ломбард часы отца, стоящие как чья-то годовая зарплата, лишь бы попытаться откупиться от местного картеля. Никогда бы не пришлось идти напролом и расплачиваться телом за неудавшиеся договорённости. Это не его мир.  Ведь Бомсок такой тииихий, хоть в последнее время это ощущение начинало от него ускользать.  Ну, Сиын так-то тоже, только он как океан. От тихого только название и впечатление, пока ты не попытаешься его пересечь.   Один из ассистентов на примере свеже задержанного преступника пытается научить его биться собственными руками.  Всё, что в итоге делает Бомсок — это пинает плохо вписывающийся мусорный контейнер, выбегая из отделения полиции. Отец заминает дело, публично выступая с речью о безопасности детей и лично, уже в доме, протягивая руку с клюшкам для гольфа.  Бомсоку не больно, скорее горько.  От осознания того, что его друзья сейчас в больнице.  А он — здесь.  И горечь эта возникает по всем неправильным причинам, связанным скорее с его одиночеством, чем с переживанием о состоянии друзей.  Ассистенты предлагают оплатить лечение. Это должно что-то значить.  Не значит. Оказывается, в ту ночь его место в компании занимала какая-то Ёни. *** О Бомсок считает, что Ёни лишняя. Ровно настолько, насколько когда-то считал лишним себя. Цепляется, нарушает чёткий бой механизма, негласно построенного между ними троими. Сиына трогает.  С Сухо кокетничает.  С Су Хо, блять! К нему у неё остаётся лишь толерантность, та, которой обычно награждают мебель. Они слепцы. Бомсок — зрящий, и почти всегда им являлся. Когда в торговом центре руки с неохотой тянутся покупать четвёртый коктейль. В столовых придвигать четвёртый стул.  Казалось бы мелочи, но именно в них и состоит перекос. Сиын, по глазам, почти понимает. Они всегда у него были слишком выразительными и контрастными. Сухо же, в свою очередь, кажется наплевать. Хотя с ним никогда нельзя быть уверенным наверняка. Хочется вернуть прежний контур. Тот уют, который строился не на словах, а на отсутствии лишнего. Убедиться, что всё на своих местах. Что ничего не окончательно не съехало. — Слушай, а ты часто сидишь в Инстаграме? Вопрос звучит небрежно, почти случайно. Чуть погодя Сухо, глядя прямо в глаза, отвечает: — Нет. Мне было скучно. Я его удалил. И улыбается. Ёни всё ещё рядом. Но сердце трепещет. Бомсок рад, что смог закрепить хотя бы некоторые функциональные шестерёнки. *** Его нашли. Его нашлинашлиНАШЛИ— . . . Господи это снова ОНИ.  Уплата за видимость. Слишком сильно расслабился. Попался на глаза.  Ёни.  Ён И. Гадина, липкая прицепившаяся ПАДАЛЬ. Сует свой нос куда не надо, хочет лишь поднасолить побольше, при этом строя невинную дуру. Караоке. Запах курева. Газировка на полу. Он почти не чувствует их, улавливая реальность лишь на периферии.  Бомсок никогда не задумывался о том, что прошлое сможет его нагнать. Просто потому, что не знал, что оно у него есть. Глядя на компанию, протиснувшуюся головами в их кабинку, появляется одно желание.  Простое и уродливое — швырнуть в них микрофоном да надеяться, что хоть один из них не поднимется сразу. Мысль вспыхивает и тут же гаснет, оставляя после себя стыд без адресата. Ёни извиняется. Говорит, что не знала. Сиын хочет помочь. Сухо заступается. А ему хочется кричать.  Но он держится: пока вызывает такси, едет домой, механически листает телефон. Рутина не помогает ему отвлечься. Единственное, что он действительно видит — десять пропущенных с разных номеров и активная страничка Сухо, с недавно добавленными фотографиями Ёни, Сиына и его бабушки. *** Бомсок ждёт насилия. Он жаждет его не на своих губах, скорее хочет стать судьёй ожесточённых боёв. Распустит крылья, закроет гештальт прошлого, и сможет обрести покой. С собой. С выходцем из непризнанного общества. Неполноценным. Взор обволакивает мылом, мир теряет чёткость напоминая о юности.  Он не умеет драться. Всё, что есть — теоретическая часть, переданная по наследству от отца. Остальное дополняет безумие. Он слишком видим и громок, для того чтоб молчать. Оковы слетают с сердца превращаясь в потоки кулаков, направленных на бывших обидчиков. Всё то же караоке. Оказывается «буржуям» окончательно нет дела до собственного светлого будущего, для них мир — способ себя удовлетворить. Сухо держит. Бомсок — бьёт. Месть. Все архивы всплывают наружу. Забытое старое становится обнаруженным новым. Животный страх обретает форму и расцветает в насилии. Месть. Удар по лицо, такой же, что и несколько лет назад, зеркально растекается на чужих лицах. Эффект бумеранга. Месть. Бомсок берёт долгожданный микрофон.  Запоздало понимает, что Сухо держит уже не их. Его. В конце концов кричит не он, а на него. Тоненький детский шипит:  несправедливо, несправедливо.  Нечестно.  Не указывай мне, что делать! Сухо занимает пространство, не объясняясь и не оправдываясь, будто мир изначально не против него. Завидно. Бомсоку не достаёт всего, что у Сухо есть по умолчанию. Ему так, блять, завидно. Образ выложенного поста с Ёни и Сиыном подкрепляется треском фальшивого: — Нет. Мне было скучно. Я его удалил. И улыбкой.  Лживой и такой, до колик, неискренней. Он выбегает из клуба, очки позабыты где-то на кафельном полу. Раскачиваясь из стороны в сторону по ночным улицам Сеула О Бомсок констатирует один простой факт:  Он перестал зреть. *** О Бомсок обижен. Непонятно в какой момент разум переклинило на идею статуса как сигнатурного оружия. Привычные лица лучших друзей сменились компанией Чон Ёнбина. Их почти родной забегалочный рамён — на многоградусный алкоголь, от которого стирается вкус и притупляется отвращение. Горючие напитки с горем льются лечге воды. Похоже, он намного устойчивей всех присутствующих, хоть для него данные действия почти чужды. Силуэты больше не приобретали общей формы, играли в помутневших зрачках холодным калейдоскопом сохраняя отчуждённую анонимность. Власть денег вершила верх над честью людей, особенно таких скользких. Видели его как свою шестёрку?  Какая разница, если за пару сотен тысяч, утонувших в выпивке, все прихвостни уже красовались в слоте его подписчиков?  Какая разница, если готовы крутиться вокруг как нуждающиеся в еде псы, стоит только упомянуть покупку новой обуви для всех друзей? Какая разница, если сам Чон Ёнбин на фоне авторитета Бомсока затерялся на втором плане? (Возможно, точкой невозврата послужили часы отца за пятнадцать миллионов йен. Он ведь так и не вернул их из ломбарда, а мужчина не давал ему и процента той суммы, которую он нынче спускал в дань собственного уважения.) Ему недостаточно. Тошнотворно мало.  И ведь не сказать — что не весело.  Воспроизводить счастливый звук из своих уст приятно. Слышать его от некогда близких людей когда ты не являешься его причиной — разъедает изнутри.  Заменииили. Можно представить себя самодостаточным, эскапироваться и вообразить себя кем-то без труда значимым и незаменимым, как Сиын.  Бедолажка какой. Снова остался сам с собой? Или никогда не переставал таковым быть? Запрограммировать себя на восприятие Ёнбина как копии такого же неповторимого Сухо — зазорно непостижимо. А тот лишь сверлит взглядом.  Сверлит и после подстроенной аварии, и после бунта в столовой. Хромает, вызывая тревогу у обделённого подробностями Сиына. Режет скорее как равнодушный незнакомец, чем бывший близкий человек. Слишком обобщённо для нрава, с добродушной скидкой на менее сильный толчок. И изредка выкидывает что-то на подобии: — Не пялься своими погаными глазами. От них тошнить воротит. Неееееееенавистьь……… Цветок насилия Бомсока оказывается таким же сосудом, как он сам. Ожидающим, пока его заполнят чужими руками, попутно последствиями меняя всех, кроме самого владельца. Для местных грубая сила — валюта. Помсок в этом плане может работать на международном уровне, значит — иметь всё, что захочет. Но Сухо всё такой же тошнотворно красииииивый. Глядя на него невольно начинаешь испытывать эстетическое наслаждение. Разбивать его лицо чужими руками лишь закрепляет это чувство. О Бомсок планирует, дёргает за ниточки и одно время танцует. Момент, для которого он учился с того для, как ступил на свет и скатился во тьму. Люди рады танцевать под его ритм, даже когда он лишь наблюдает за всем со стороны.  Он теперь громкий, даже когда не кричит. *** О Бомсок хочет повернуть время вспять. У Сиына сломана рука. До чего я докатился? Когда-нибудь мир Бомсока бросит привычку рушиться в самые неподходящие моменты, возвращая его к мысли о том, что все его действия — фальшь на поводу выдуманных эмоций, которые он якобы должен испытывать дабы быть полноправным человеком. Сиын практически молит его остановиться — слишком мягко для человека, оказавшегося в эпицентре чужих решений. Говорит так, будто всё ещё верит, что Бомсока можно вытащить обратно. — Хватит. Пожалуйста. Не надо больше. Я хотел помочь, клянусь поверь! Они не останавливались! Всё… В-всё вышло из под контроля… По ощущениям, мальчика запинывают до полусмерти — или это просто шок от осознания того, до чего он докатился. Пытается отозвать псов, но это уже не псы. Волки, оголодавши вгрызающиеся в манящие куски плоти.  Волки не знают о международном курсе валюты, только о вкусе долгожданной еды. Грех — то, что он продумал всё наперёд. Он хотел унижения. Страдания. Слома. Просто… чего-нибудь. Комплекса превосходства не случилось. Сирены за стенами здания убивают его уязвимую тишину. Отец узнаёт быстро, во взгляде разочарование с которым смотрят не на провинившегося сына, а на неудачную инвестицию, оставившую его пожизненных в долгах без права на окуп.  В каком-то роде он не ошибается. Сухо узнаёт чуть позже. То, что случилась подмена, и вместо Сиына побитым должен был стать только он, догадался уже сам. Происходит, казалось бы, непосильное:  Броня юноши даёт трещину, склеить которую будет способна только кровь. —  Бомсок, где ты?  Имя походит на харчёк в лицо.  В общем, раз отец наконец решил избавиться от лишнего рта в доме, почему бы не развлечь свою последнюю мечту?  Хотя бы увидеться в последний раз, если пелена ненависти снова не затмит взор. *** Юный Бомсок разучился разговаривать на всех языках мира. Затмила. Его затмила неееееенависть. Когда от Бомсока ускользнуло его первое и последнее "своё", появилась амбиция. Ву Янг был удобным инструментом: бывший ММАшник, стример с репутацией, человек, у которого с Сухо давно тянулся личный конфликт.  Что ты наделал? Для него Ан Сухо был мёртв. Бомсок впервые почусствовал родство.  Ответь же! Ощутил себя выродком своей семьи.  Похожим на отца.  На папу. Теперь Сухо мертв в обоих смыслах.  (Он нехарактерно хочет, чтоб хотя бы один из низ оказался ложью). Помсок в первый раз чувствует себя таким ребёнком. Дизориентирован, и всё, что может — пытаться дотянуться до бездыханного тела на ринге.  Как выкрутишься на этот раз? Эмоции. Много. Все сразу, за каждый вздох что он сделал до сих пор— Господи господи господи БОЖЕ ОН МЁРТВ— Его разрывает. Обвинишь во всём ту неповинную барышню, Ёни? Ему хочется перестать существовать прямо сейчас. Возьми Ответственность, О Бомсок. Равнодушные ассистенты отца заламывают руки сильнее кандалов. Помсок никогда не выберется с Филиппин. *** От физической оболочки остался лишь вес его имени. Бом — образец. Сок — скала.  Сначала в лихорадке виднеются похороны.  В гробу его нет, а сам — бежит. Бежит. Бежит. Возьми Ответственность, О Бомсок. Потом снится приют. По нему ползут жуки. Он в земле? Возьми Ответственность, О Бомсок. Вода. Много воды. Глухо. Зябко. Это вакуум. Возьми Ответственность, О Бомсок. Бомсок в первые в жизни по настоящему, душераздирающе, кричит. *** Этот сон ярче других. Там Бомсок видит Сиына. Тот хочет покинуть его. Променять на других, прям как раньше. Останься.  Будь со мной.  Неужели они важнее меня?  Скажи мне. Слова без былой обиды льются наружу. Он пускает слезу. Бомсок хватается крепко-крепко.  Сам для себя является лишь воспоминанием былого образа, и то в разуме другого. Сиын ломается. В глазах его Бомсок — Медуза, застывшая в ужасе и боли за мгновение до обезглавливания Персеем.  Внутри себя мальчик принимает решение.  Меч Персея падает на землю, а руки обволакивают чужое тело, давая обещание забрать его с собой. Бомсок выходит из сна счастливым. . . . Конечно же, это не так.  После всего, что стряслось в его жизни, счастливого финала быть попросту не может.  Подтверждение — факт того, что сон этот принадлежит не Бомсоку, а самому Сиыну.  И тот тоже плачет, будто пытается выплеснуть все за двоих. Ведь знает, что Бомсока больше нет.  Нет в Бёксане, нет в Сеуле, он навряд ли присутствует хотя бы на этом континенте. Отец отправил его заграницу.  Филиппины — эдакий склад для проблемных богатых детишек, что обхаркивают деньги своих родителей деревенскими слюнями и держат их в кулаках, направленных на чужие морды.  Но Бомсок не такой. В конце он вовсе не тихий, не незаметный, нет. До конца опустошённый. Будет ли он после всего действовать по своей воле? Нет.  Есть ли высшему чину общества до этого дело? Тоже нет. Бомсока нет на этом континенте так же, как и на любом другом.  Возможно сейчас его бездыханное, выброженное наемником от собственного отца, живое от эмоций тело сейчас переплывает Тихий океан.  Сиын не знает.  Никогда не сможет развиться до того, чтоб знать.  Единственное что он может — это читать молитвы в честь пропавшего друга, сидя на кушетке рядом с коматозным Сухо.