Приглашение на бал

Дворец готовился к балу с лихорадочным блеском, словно стремясь ослепить саму ночь своим великолепием. Хрустальные люстры извергали потоки света на безупречный мрамор, где шёлк придворных платьев бесшумно скользил в танце теней. В воздухе витали ароматы экзотических благовоний, смешанные с терпким запахом дорогого вина и едва уловимым флёром тревоги. Музыканты, измученные репетициями, вкладывали в каждый звук всю душу, добиваясь идеального созвучия. Всё должно было быть безупречно – ведь бал давал сам король Бан Чан, и на нём обязан был присутствовать весь Совет Перьев. Феликс, стоя у окна западного крыла, наблюдал за этой суетой с тоскливой пустотой в груди. Простое, почти монашеское одеяние подчёркивало его отстранённость от праздничной пышности. — Они празднуют, — прошептал он, его голос звучал как эхо в пустом зале, — не подозревая, что танцуют на краю пропасти. Сара приблизилась к нему, окутанная тихим светом луны. На ней было скромное платье с высоким воротом и длинными рукавами – не придворное, но и не крестьянское, словно отражение её собственного положения между мирами. Тонкий серебряный браслет обвивал её запястье, мерцая подобно далёкой звезде. — Или подозревают, — ответила она, её глаза, цвета грозового неба, были полны грустной мудрости, — и потому улыбаются ещё ярче, пряча страх за маской веселья. За последние дни гнетущее напряжение стало ощутимым почти физически. Слуги, ещё недавно приветливые, теперь замолкали при виде Феликса, отводя глаза. Стража, словно тени, множилась в коридорах, занимая посты, где её раньше не было. Ночами Сару терзали кошмары – ей казалось, будто кто-то невидимый стоит у двери, вслушиваясь в её дыхание. Сынмин, всегда окутанный аурой загадочности, отрицал свою причастность ко всему происходящему. Его тёмные волосы, обычно растрёпанные, были тщательно уложены, а взгляд холодных карих глаз – непроницаем. — Я бы не стал прибегать к таким примитивным методам, как запугивание, — произнёс он, его голос был ровным и бесстрастным, словно лезвие ножа. — Страх делает людей осторожными. А мне нужно, чтобы вы, как мотыльки, сами полетели на свет. Он был невозмутим, до подозрительности спокоен. Его магия, некогда окутывавшая дворец, словно живая ткань, теперь ощущалась лишь отдельными фрагментами, возвращающимися к нему, словно потерявшиеся частицы души, ищущие своего хозяина. — На балу ты прочтёшь стихи, — объявил он Феликсу, в его голосе не было места для возражений. — Я уже договорился с королём. Он благоволит к поэзии. — Он благоволит к порядку, — возразил Феликс, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Сынмин лишь криво усмехнулся, демонстрируя ряд безупречно ровных зубов. — Разве это не одно и то же? Иногда. Принц Бан Хёнджин, словно тень, возник в дверях малого зала для репетиций, где Феликс безуспешно пытался собрать воедино рассыпавшиеся строки, а Сара, с выражением тревоги на лице, сидела рядом, внимательно следя за каждым его движением. Хёнджин замер на пороге, поражённый увиденным. Его бархатный камзол был небрежно расстёгнут, обнажая тонкую золотую цепь. — Значит, слухи правдивы, — прошептал он, его голос дрожал от едва сдерживаемого волнения. — Поэт и та самая женщина. Сара мгновенно поднялась, готовясь к худшему. В её глазах мелькнула решимость. Но Хёнджин неожиданно поклонился – не как принц перед простолюдинами, а как художник, признающий талант другого творца. Его длинные тёмные волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. — Я читал твои стихи, — обратился он к Феликсу, в его голосе звучало восхищение. — Отец бережно хранит один лист – тот, где ты пишешь, что истина не боится света, а люди – да. Феликс был ошеломлён. Он не ожидал такой реакции. — В таком случае, ты понимаешь, что может произойти завтра. Хёнджин молча кивнул, его лицо было бледным. — Именно поэтому я здесь. Он бросил взгляд на Сару, изучающе рассматривая её. — Если ты появишься на балу, тебя немедленно узнают. — Я знаю, — ответила она ровным голосом, демонстрируя удивительную твёрдость. — Но я устала прятаться в тени. Хёнджин стоял неподвижно, глядя на Сару. Его пальцы теребили серебряную цепочку на шее — нервно, почти бессознательно. — Я не знаю вас, — сказал он наконец. — Я не знаю, кому из вас можно верить, а кому — нет. Но я знаю, что моя мать верила вам. И она никогда не ошибалась в людях. Он снял цепочку, но не отдал, а зажал в кулаке. — Если это ловушка, я погибну. Если я ошибаюсь — меня объявят предателем. Но если я прав… Он протянул цепочку Саре, и рука его дрожала. — Тогда пусть правда восторжествует. Если что-то пойдёт не так… — он не договорил, его взгляд стал мрачным. — Я не смогу защитить вас открыто. Но двери будут открыты. Помните это. После ухода принца в комнате повисла тяжёлая тишина. — Ты боишься? — тихо спросила Сара, нарушая молчание. Феликс посмотрел на неё – внимательно, словно пытаясь запомнить каждую чёрточку её лица, словно это была их последняя встреча. — Да, — честно признался он, его голос дрогнул. — Но если я промолчу… все мои стихи превратятся в ложь. Той ночью он написал своё последнее стихотворение. Слова рождались, словно сами собой, струясь из глубины души. Не о королях и дворцовых интригах. Не о заговоре, зревшем в тени. А о женщине, у которой отняли имя и надежду, И о том, как любовь способна вернуть их. На рассвете король Бан Чан, облачённый в строгий камзол из чёрного бархата, расшитый серебряной нитью, внимательно просматривал списки приглашённых на бал. Его тонкие аристократические пальцы скользили по пергаменту, пока не остановились на имени, добавленном в самый последний момент. — Ли Феликс, — произнёс он вслух, его голос был ровным и лишённым эмоций. — Поэт. Он оторвал взгляд от списка и посмотрел в окно, где первые лучи солнца окрашивали город в нежные розовые тона. — Интересно, — пробормотал он с едва уловимой улыбкой.

Неделю назад, в порту Кайр-Аста.

Чонин стоял на корме своего брига, глядя, как маленькая повозка Феликса исчезает за поворотом прибрежной дороги. Боцман, старый морской волк с лицом, изъеденным солью и ветрами, подошёл неслышно. — Капитан, мы не идём за ними? Чонин усмехнулся, выбивая пепел из трубки. Его единственный глаз, тёмный и цепкий, не отрывался от пыльного следа повозки. — Идём. Но не впритык. Держи дистанцию, прячься за скалами. Этот поэт — он не простой. Такие люди либо умирают в канаве, либо меняют судьбы целых королевств. Хочу посмотреть, что из этого выйдет. Он щёлкнул пальцами, и корабль медленно развернулся, беря курс на Люмерию. — Если он умрёт — я хотя бы успею сказать, что знал его.

Настоящее время. Бал во дворце.

Ян Чонин стоял на палубе своего корабля, покачивающегося на волнах прямо у городской набережной столицы. Пиратский флаг был аккуратно свёрнут и спрятан в трюме — сейчас бриг выглядел как обычное торговое судно. Чонин надел чистый камзол и шляпу, чтобы не привлекать внимания городской стражи. На лице его застыла лёгкая, хищная усмешка. Он смотрел на сверкающие огнями окна дворца, и в его глазах горел интерес. — Ну что ж, поэт, — пробормотал он, опираясь на поручни. — Посмотрим, как запоют твои стихи во время шторма. Я проделал весь этот путь не для того, чтобы пропустить финал. Бал был готов начаться. И маски — тоже.