Фаза II: Периметр

Приказ был короткий. Слишком короткий для того, что они собирались делать. Капитан Литвинов прочитал его вслух один раз, потом второй уже не понадобился. Все и так знали пункты наизусть, потому что ночью, когда город пытался притворяться обычной сменой, люди в форме перестали притворяться первыми. Выйти за периметр. Не лезть на рожон. Не вступать в разговоры. Не стрелять, пока не прижало. Вернуться с тем, что удалось увидеть и измерить. И желательно вернуться всем. Литвинов стоял на КПП-2, смотрел, как сержант Воробьёв проверяет снаряжение, и ловил себя на неприятной мысли. Не про страх. Про привычку. Вчера эта процедура была рутиной, учебной нервировкой. Сегодня это стало тонкой ниткой, на которой держится порядок. Проверка ремня. Проверка подсумка. Щелчок затвора. Внутренний счёт магазинов. Всё на месте, всё по уму, всё как учили. Только мир за воротами был не тот, для которого их учили. Воробьёв, подтянутый, жилистый, с лицом человека, который старше паспорта, кивнул капитану и пробурчал вполголоса: – Ну что, товарищ капитан, гуляем. Как на майские, только без гармошки. – Без гармошки, – подтвердил Литвинов. – И без инициативы. Сержант хмыкнул, но спорить не стал. Он вообще редко спорил, когда понимал, что приказ из тех, что не обсуждают. Связист Седых – самый молодой в группе – стоял чуть в стороне с радиостанцией, обняв её как живую. Он уже два раза переставил лямки, чтобы ничего не натирало, и всё равно натирало. Он не жаловался. Просто молчал и смотрел на ворота так, будто за ними должен был быть обычный лесной массив, а не то, что он видел ночью сквозь прорезь забора. Небо иное. Свет иной. Даже тени ложились иначе, по-другому. Это невозможно было объяснить, но и невозможно было забыть. Инженер-геодезист Малахов, гражданский, в брезентовой куртке поверх штатной одежды, держал планшет с бумагами и футляр с приборами. Он старался выглядеть собранно. Получалось у него ровно наполовину. Вторая половина выдавалась тем, как часто он поправлял очки и как тщательно избегал смотреть капитану в глаза. – Малахов, – Литвинов сказал спокойно. – Вы внутри строя. Без самовольных отходов. Что увидели – отмечаете. Что можно взять – берёте только по команде. Вопросы? – Понял, – быстро сказал Малахов. – Только… если будет возможность взять образцы почвы и растений. Это важно для лаборатории. Там по спектру… ну, вы понимаете. – Если будет возможность, – кивнул Литвинов. – Возможность определяю я. Санитар Гринёв, крепкий, молчаливый, уже привычно проверял сумку. Йод, бинты, морфин в ампулах, жгут, шины. Он делал это без суеты, как человек, который видел, как суета убивает быстрее пули. Он поднял взгляд и сказал так, будто говорил про погоду: – Укус, ожог, порез – сразу ко мне. Не геройствовать. Потом будете геройствовать, когда домой вернёмся. Это прозвучало почти как шутка. Почти. Рядовой Нестеров стоял последним. Замыкающим его поставили не из вредности, а чтобы он видел спины и учился держать дистанцию. Нестеров был из тех, кто внутри шумит больше, чем снаружи. Он слушал каждое слово, ловил каждое движение, и его пальцы то сжимались на ремне автомата, то отпускали. Он не был трусом. Он просто впервые чувствовал, что привычные опоры убрали, а новые не выдали. – Секторы, – сказал Литвинов. – Я и Воробьёв впереди. Седых держит связь. Гринёв по центру. Малахов рядом с ним. Нестеров замыкает. Дистанция – пять шагов. В лесу – три. Остановки по моему знаку. Поняли? – Так точно, – раздалось почти одновременно. Ворота открыли медленно. Металл скрипнул так, как будто сам не хотел признавать, что теперь он граница не города, а мира. За воротами воздух ударил в лицо свежестью, и это было неправильно. Литвинов ожидал запаха хвои, сырости, прошлогодней листвы. Запах был похож, но в нём не хватало привычной горечи. Как будто лес был тем же словом, но другим смыслом. Воробьёв тихо выругался, не громко, себе под нос, чтобы мат не стал событием. – Дышится как в санатории, – сказал он. – Меня это напрягает. Где подвох? – Подвохов не ищем, – ответил Литвинов. – Идём. Они двинулись, и сразу стало ясно, что ориентиры придётся выдумывать заново. Лес был густой, но не «наш». Подлесок местами рос слишком ровно, как будто кто-то его когда-то чистил. Камни под ногами были с острыми гранями, не обкатанные. Деревья тянулись вверх, и кора на некоторых стволах имела странные борозды, будто старые, зажившие следы от инструмента. Седых попытался включить радио на внутренней частоте и тут же нахмурился. – Шумит, – сказал он. – Как будто… не знаю. Как будто рядом гроза, а небо чистое. – Докладывать пока не о чем, – сказал Литвинов. – Фиксируй. Седых кивнул. Он уже понял: любое слово здесь нужно экономить. В этом лесу даже звук казался лишним. Они прошли метров двести, когда Малахов впервые остановился сам, забывшись. Литвинов поднял ладонь, и строй замер, будто его выключили одним движением. Тишина упала сразу. Только где-то далеко шелестело. И то неясно, шелестело ли это от ветра. Малахов присел, посмотрел на почву и вытащил маленький нож. – Товарищ капитан, – сказал он быстро, – можно? Срез грунта. Верхний слой отличается. Я… я объясню потом. Литвинов посмотрел на Воробьёва. Тот пожал плечами: мол, пусть ковыряется, лишь бы не расползся. Литвинов кивнул. – Две минуты. Быстро. И без фанатизма. Малахов работал аккуратно, как хирург. Набрал в пробирку немного земли, потом ещё одну, отдельно с травой. Нестеров смотрел на него с удивлением, будто впервые понял, что разведка – это не только смотреть в прицел. – Что там? – шепнул Нестеров. – Если честно, – Малахов тоже шепнул, не поднимая головы, – не знаю. Но структура другая. Как будто… – он замолчал, не найдя слова. – Потом. Воробьёв тихо хмыкнул: – Потом, потом. Всё у нас теперь потом. Они пошли дальше. Литвинов отсчитывал шаги, ловил взглядом мелочи. Ветки ломались иначе. Птиц почти не было. И самое странное – ветер. Он шёл порывами, но порывы будто бы не совпадали с движением листвы. Седых пару раз посмотрел на флажок из нитки, привязанный к антенне, и его лицо стало ещё более сосредоточенным. – Что? – коротко спросил Литвинов. – Ничего, – быстро ответил Седых. – Просто… направление меняется. Слишком часто. Литвинов не стал развивать. Он понял: если начать обсуждать «слишком», можно утонуть в этом слове. Минут через двадцать лес начал редеть, и впереди показалась светлая полоса. Не просека. Не вырубка. Что-то более ровное. Литвинов поднял руку, Воробьёв присел, выдвинулся на два шага и посмотрел вперёд, держа автомат так, как держат инструмент, а не символ. – Дорога, – сказал он. – Камень. Их вывело на широкую каменную полосу, уходящую между деревьями так прямо, что это выглядело издёвкой. Каменные блоки были подогнаны плотно. Слишком плотно. Без грязи в швах. Без травы. Даже там, где должны были быть трещины, камень держался, будто его положили вчера. Но поверхность была стёрта ногами, колёсами, временем. Значит, ходили. Давно. Малахов, забыв осторожность, подошёл ближе и провёл пальцами по краю блока. – Это не наш метод, – сказал он и сам удивился, как уверенно прозвучало. – Тут… геометрия другая. И камень… камень как будто резали не пилой. – Да ты по камню видишь, чем резали? – ворчливо спросил Воробьёв. – У нас в части такие умельцы, что и зубами бы откусили. – Шутник, – буркнул Малахов, но улыбнулся краешком. Улыбка вышла нервной. – Я не про качество. Я про принцип. Тут нет “погрешностей”. Вообще. Литвинов присел у края дороги, посмотрел вдоль неё. Прямая линия уходила в лес, а дальше, в просветах, виднелись тёмные силуэты гор. Хребет стоял далеко, но уже давил своей массой, как будто нависал над местностью. Горы были настоящие, не холмы. И они были слишком “правильные” для их родных карт. Литвинов ощущал это не глазами, а кожей. – Ориентир есть, – сказал он. – Горы. Дорога. Запоминаем. Седых, связь? Седых поднял руку, проверил. – Держится. Но шумит. Как радио рядом с трансформатором. – Доклад в город краткий, – сказал Литвинов. – “Обнаружена каменная дорога. Направление на юго-запад. Визуально горный массив.” Без выводов. – Есть. Гринёв стоял чуть поодаль и слушал тишину так, как слушают пациента по дыханию. Он вдруг сказал негромко: – Слышите? Ни лягушек, ни мошкары. Даже комаров нет. Воробьёв фыркнул: – Это ты, санитар, радуйся. Меньше чесаться будем. – Я не радуюсь, – спокойно ответил Гринёв. – Я фиксирую. Там, где нет мелочи, крупное обычно чувствует себя хозяином. Это прозвучало так буднично, что стало неприятно. Малахов тем временем достал маленькую линейку и блокнот, присел у края дороги и начал мерить. Ширину блоков, шов, толщину. Он работал быстро, но тщательно, как человек, который цепляется за цифры, чтобы не думать о том, что цифры могут оказаться бессильны. Нестеров вдруг тихо сказал, глядя на дальний край дороги: – Товарищ капитан… а это точно не чьи-то декорации? Воробьёв повернулся к нему: – Ты ещё спроси, не съёмки ли тут “Войны и мира”. Нестеров покраснел, но не замолчал. – Я просто… ну… – он сглотнул. – Вчера был город. Сегодня другое небо. Сейчас дорога как из книжки. Я пытаюсь понять. Литвинов посмотрел на него, и на секунду в его лице мелькнуло что-то почти человеческое, не командирское. – Правильный вопрос, – сказал он. – Только ответим позже. Сейчас делаем работу. Вопросы оставляешь при себе, пока не будет повода. Нестеров кивнул. Он запомнил. Он просто не знал, что “повод” может прийти гораздо быстрее, чем он рассчитывает. Они двинулись вдоль дороги, держась рядом, но не на самой каменной полосе. Воробьёв сказал, что на голом камне следы виднее, а следы им сейчас не нужны. Литвинов согласился. Они шли по краю, где трава касалась камня, и это касание выглядело странно – трава будто не решалась заходить на дорогу. Как у воды на берегу, когда песок мокрый, а дальше сухо. Через несколько сотен метров Седых снова поднял голову. – Товарищ капитан… – голос его стал суше. – Компас пляшет. – Насколько? – коротко спросил Литвинов, останавливая группу знакомым жестом. Седых показал прибор. Стрелка дрожала, как будто ей было холодно. Потом замерла. Потом снова дрогнула и ушла градусов на десять. – Это брак? – спросил Воробьёв. – Это новый компас, – тихо сказал Седых. – Из склада. Проверяли вчера. Малахов поднял голову от блокнота и посмотрел на дорогу так, как смотрят на уравнение, которое внезапно начинает вести себя неприлично. – Металл в камне? – предположил он. – Или магнитит… Воробьёв сплюнул в сторону. – Камень магнитит. Угу. Щас ещё скажешь, что лес радио ловит. Литвинов поднял ладонь. – Тихо. Фиксируем. Идём дальше. Не расползаемся. Он сделал шаг и вдруг почувствовал, как по коже на предплечье проходит короткая волна мурашек. Не от холода. Воздух был тёплый. Не от страха. Он не успел испугаться. Это было похоже на то, как в комнате включают мощный прибор, и ты ощущаешь это не ушами, а телом. Литвинов остановился. Посмотрел на дорогу. На шов между камнями. На собственные пальцы. Всё было на месте. Всё было нормально. Только в радиостанции Седыха на секунду пропал шум. Полная тишина в эфире, будто кто-то выключил фон. Потом шум вернулся, но уже другой, более высокий, с металлической ноткой. Седых поднял на капитана глаза. – Это… записывать как что? Литвинов секунду молчал, выбирая слова так, чтобы они были пригодны для доклада и не ломали голову тем, кто в городе привык жить по таблицам. – Пиши, – сказал он ровно. – “Неидентифицированное явление. Кратковременное. Фон изменился.” Всё. Он кивнул Воробьёву. – Двигаемся. До точки “высота” ещё далеко. Но теперь – внимательнее вдвое. Дорога постепенно уходила к холмистой гряде. Лес редел, но не равномерно – словно его когда-то вычищали полосами, а потом бросили. Между стволами появлялись просветы, и горы уже не просто угадывались, а становились фактом. Камень темнел к юго-западу, вершины резались в небо остро, без привычной дымки. Литвинов отметил это про себя – воздух прозрачный, видимость отличная. Хорошо для наблюдения. И плохо, если наблюдают тебя. – До высоты – метров четыреста, – сказал он тихо. – Воробьёв, в обход дороги. По кромке. – Принял, – буркнул сержант и сменил направление. Они двигались теперь по низкому кустарнику, осторожно. Нестеров пару раз задел ветку, ветка хрустнула громче, чем хотелось бы. Он сжал зубы. Воробьёв обернулся, бросил короткий взгляд – без злобы, но с напоминанием. Нестеров кивнул. Больше ветки не трещали. Малахов шёл аккуратно, но взгляд у него был рассеянный – он мысленно складывал картину. Почва, камень, растительность, ветер. Всё не сходилось. Он поймал себя на том, что ищет параллели: может, юг? Кавказ? Нет, не похоже. Деревья не те. И небо… Он снова поднял глаза. Солнце стояло иначе. Он не мог сформулировать как, но тень от него была слишком резкой. – Товарищ капитан, – тихо сказал он, – если позволите, я на высоте замерю азимут и угол солнца. Нужно для лаборатории. – Разрешаю, – ответил Литвинов. – Но быстро. Высота оказалась невысоким холмом с редкой травой. Подъём занял пару минут, но последние метры они прошли почти на четвереньках. Литвинов первым выглянул из-за кромки. Бинокль к глазам, пауза, медленный вдох. Перед ними открылась долина. Не поле в привычном смысле – неровная равнина с участками распаханной земли, полосами жёлтого и зелёного. На расстоянии, примерно километра полтора, поднимался тонкий столб дыма. Чёрный, плотный, не от костра туристов – от очага или печи. Чуть правее – несколько строений. Деревянные. Крыши тёмные, соломенные или дранка. Никаких антенн, никаких линий. Никакого намёка на технику. – Вижу населённый пункт, – тихо сказал Литвинов. – Деревня. Пять… нет, шесть строений. Возможно больше за рощей. Воробьёв уже лежал рядом, бинокль у глаз. – Люди, – сказал он. – Двое во дворе. Один с чем-то длинным… похоже на косу. Лошадь вижу. Одна. Повозка деревянная. Седых аккуратно вытянул антенну чуть выше, но так, чтобы не блеснула. – Связь держится, – прошептал он. – Шум меньше. Как будто тут… чище. – Чище чего? – тихо спросил Нестеров. – Эфира, – коротко ответил Седых. Малахов разложил прибор, быстро замерил угол солнца. Его рука чуть дрожала, но он держал себя. – Азимут не совпадает, – пробормотал он. – По таблицам должно быть иначе. – Таблицы оставь, – шепнул Воробьёв. – Смотри лучше, чтобы нас не увидели. Литвинов наблюдал внимательно. Люди внизу двигались медленно, спокойно. Одежда – грубая ткань, тёмные цвета. Ни одного яркого пятна, кроме красноватого платка у женщины. Мужчина с косой что-то сказал другому, тот засмеялся. Обычная жизнь. И именно это выглядело самым странным. Вчера у них был город с бетонными кварталами и АЭС. Сегодня – картина, словно из учебника по истории. – Это реконструкторы? – снова тихо спросил Нестеров, и на этот раз в его голосе не было насмешки. – Если реконструкторы, – ответил Воробьёв, – то где камеры? Где машины? Где палатки? Литвинов не улыбнулся. – Фиксируем: уровень развития – доиндустриальный. Холодное оружие возможно. Лошади. Отсутствие техники. – Он помолчал. – Отмечаем как потенциально вооружённую группу низкого технологического уровня. – Низкого для нас, – вставил Малахов. – Для нас, – подтвердил Литвинов. Седых вдруг замер. – Один смотрит сюда, – сказал он. Литвинов перевёл бинокль. Мужчина внизу действительно поднял голову. Долго смотрел в сторону холма. Потом повернулся и что-то крикнул в сторону дома. Из-за угла вышёл ещё один – с чем-то на плече. Литвинов прищурился. Длинное древко. Похоже на копьё. – Нас заметили, – спокойно сказал он. – Возможно. Воробьёв, отходить будем по западному склону. Без суеты. – Есть, – ответил сержант. Но прежде чем они начали спускаться, произошло ещё одно движение внизу. Из-за строения вышел человек в более светлой одежде. Плащ, до колен. Он шёл не торопясь. Поднял руку, словно прикрывая глаза от солнца. И замер, глядя прямо в их сторону. Расстояние было слишком большим, чтобы видеть лицо. Но ощущение было такое, будто взгляд упёрся точно в бинокль Литвинова. – Он видит нас? – прошептал Нестеров. – Не знаю, – ответил Литвинов. – Но проверять не будем. Отход. Они начали спускаться. Спокойно, без рывков. Нестеров старался ступать мягко. Малахов быстро убрал приборы. Седых тихо докладывал в город краткими фразами, как учили. – Обнаружен населённый пункт. Визуально – шесть строений. Люди. Лошади. Холодное оружие. Возможное обнаружение нашей группы. Начинаем отход. Ответ из города пришёл через секунду. Короткий. – Принято. Действовать по обстановке. Связь держать. Воробьёв фыркнул: – Вот это я понимаю, конкретика. Литвинов бросил на него взгляд. – Меньше разговоров. Они уже почти достигли кромки леса, когда Нестеров, шедший последним, тихо сказал: – Товарищ капитан… тот в светлом… он руку держал странно. – Как? – не оборачиваясь спросил Литвинов. – Не как от солнца. Как будто… – Нестеров замялся. – Как будто считал что-то. – Что именно? – спросил Малахов. – Не знаю, – выдохнул Нестеров. – Просто показалось. Литвинов ничего не ответил. Но внутри отметил. Слишком много «показалось» для одного часа. Когда они вернулись к каменной дороге, ветер изменился. Седых первым почувствовал это – нитка на антенне потянулась в другую сторону. Малахов посмотрел на горизонт. Тот человек в светлом всё ещё стоял, но теперь его не было видно – его заслонили деревья. Или он отошёл. – Товарищ капитан, – тихо сказал Седых, – в эфире… как будто фон усилился. Литвинов остановился. Каменная дорога лежала перед ними ровно, спокойно. Но в воздухе появилась лёгкая вибрация, едва заметная. Как если бы где-то глубоко включили двигатель, но звук не доходил, только ощущение. – Все вниз, – сказал он негромко. Группа присела у края дороги. Секунда. Вторая. И тогда на поверхности одного из каменных блоков что-то мелькнуло. Не огонь. Не свет в привычном смысле. Тонкая линия, как трещина, вспыхнула на долю мгновения – и погасла. Седых выдохнул: – Вы видели? Воробьёв молча кивнул. Малахов побледнел. Литвинов смотрел на камень, не моргая. Он не сказал «магия». Он не сказал ничего лишнего. – Отходим, – произнёс он спокойно. – Быстро. И без вопросов. Они отходили быстро, но без паники. Литвинов не ускорял шаг, чтобы не дать страху взять верх над порядком. Порядок сейчас был единственной опорой. Каменная дорога осталась слева, лес снова сомкнулся вокруг, но ощущение чужого не исчезло. Оно просто стало ближе. Седых шёл почти вплотную к капитану, ухо к динамику. – Эфир скачет, – сказал он тихо. – Как будто кто-то влез на частоту, но не говорит. – Помехи? – коротко спросил Литвинов. – Не похоже. Ритм есть. Неровный. Воробьёв, шедший чуть впереди, остановился и поднял кулак. Все замерли. – Тишина, – сказал он. – Лес будто присел. Литвинов прислушался. И правда – ни шелеста, ни птиц. Даже ветер, который до этого путал нитку на антенне, словно отступил. Воздух стал плотнее, как перед грозой. Только не было ни облаков, ни запаха дождя. Малахов стоял чуть в стороне, глядя на дорогу сквозь ветки. Его пальцы сжимали пробирку с землёй так, будто это был последний аргумент в споре. – Это не совпадает, – пробормотал он себе под нос. – Если это магнитное поле, то оно… локально. Слишком локально. – Не умничай, – тихо сказал Воробьёв. – Сейчас не лекция. – Я не умничаю, – ответил Малахов, и голос его сорвался. – Я пытаюсь понять. Нестеров вдруг обернулся. Он не мог объяснить почему, но спина горела. Как будто взгляд. Он посмотрел в сторону дороги. Ничего. Только камень и тени. И в этот момент стрелка компаса у Седыха резко дёрнулась вбок и встала почти поперёк. – Капитан, – голос связиста стал сухим, как бумага. – У меня двадцать градусов в сторону. И держит. Литвинов подошёл, взглянул. Стрелка действительно застыла не там, где должна была. – Второй компас, – сказал он. Воробьёв вытащил свой. Тот показывал иначе. Разница была небольшая, но была. – Два прибора, – спокойно произнёс Литвинов. – Разные показания. Фиксируем. Отходим на сто метров от дороги. Быстро. Они начали смещаться глубже в лес. И именно тогда это произошло. Не вспышка. Не взрыв. Сначала воздух над дорогой дрогнул. Как от жара, но без тепла. Дрожание было заметно краем глаза, если смотреть не прямо, а чуть в сторону. Нестеров первым это увидел и замер. – Там… – прошептал он. Малахов повернул голову и побледнел окончательно. – Это рефракция? – выдохнул он. – Но температура… Линии на камне, те самые тонкие швы, на долю секунды засветились бледным, холодным светом. Не ярко. Не ослепляюще. Просто будто внутри камня прошёл импульс. И сразу – тишина в эфире. Полная. Седых судорожно проверил переключатель. – Нет сигнала, – сказал он. – Ноль. Как будто вырубили. Воробьёв стиснул зубы. – Капитан, это уже не херня. Литвинов смотрел на дорогу и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он видел странное. Это факт. Но факт надо назвать так, чтобы с ним можно было жить. – Все назад, – сказал он ровно. – Дистанция увеличить. Не смотреть долго. – Не смотреть? – переспросил Нестеров. – Приказ, – отрезал Литвинов. Они начали отступать, и дрожание воздуха стало слабее. Свет на камне исчез. Лес снова наполнился звуком – где-то в стороне каркнула птица, будто только что вспомнила о своих обязанностях. Седых вдруг встрепенулся. – Связь возвращается. Шум есть. Частота наша. – Доклад, – сказал Литвинов. Связист нажал кнопку. – Группа. Зафиксировано неидентифицированное явление в районе каменной дороги. Кратковременное свечение поверхности. Искажение воздуха. Сбой связи. Сбой компаса. Повторяю – сбой приборов. Отходим. Ответ пришёл почти сразу, но с треском. – Принято… повторите… характер явления… Седых посмотрел на капитана. – Характер? – тихо спросил он. Литвинов секунду молчал. Воробьёв смотрел на него, не мигая. Малахов стоял так, будто его только что лишили опоры. – Кратковременное физическое явление, – сказал Литвинов. – Природа не установлена. Он понимал, что говорит общими словами. Но других слов не было. – Принято… возвращайтесь… – донеслось из динамика. Нестеров вдруг усмехнулся – нервно, коротко. – Физическое явление… – повторил он. – У нас теперь всё физическое. – Закрой рот, – спокойно сказал Воробьёв. – И смотри под ноги. Они отходили ещё минут десять, пока дорога полностью не скрылась за деревьями. Компас постепенно начал вести себя привычно. Связь стабилизировалась. Воздух стал обычным, если вообще можно было говорить об обычном. Малахов наконец заговорил: – Если это… если это какое-то поле, то оно активируется при приближении. Или… – он замолчал. – Или? – спросил Литвинов. – Или при наблюдении. Повисла пауза. Воробьёв хмыкнул. – Значит, меньше пялиться надо. Но шутка вышла неудачной. Никто не улыбнулся. Когда они подошли к опушке, за которой уже виднелся металлический забор периметра, Нестеров снова оглянулся. Он не хотел, но не мог не оглянуться. Каменной дороги отсюда уже не было видно. Только лес. И всё же ему показалось, что между стволами что-то блеснуло. Тонкая линия света, как царапина по воздуху. Он моргнул. Ничего. – Показалось, – прошептал он себе. – Что? – спросил Седых. – Ничего, – быстро ответил Нестеров. Литвинов остановился перед воротами. Оглядел людей. Все на месте. Никто не ранен. Никто не потерян. – Доклад по порядку, – сказал он. – Каждый своё. Без фантазии. Без догадок. Только то, что видели. Ворота открылись. Металл снова скрипнул. Они вошли внутрь. А за пределами периметра, в лесу, каменная дорога лежала спокойно. И если на одном из блоков на мгновение проступили тонкие, почти незаметные линии, никто этого уже не видел. И, может быть, к лучшему.