Ночь искушения

Апрельская ночь была тихой, но для Агнес она стала бесконечной. Она долго лежала в своей келье, глядя в потолок, и слушала, как затихают шаги последних дежурных монахов. Мысли о холодности Элиаса, о его пустом, лишенном жизни взгляде изводили её сильнее, чем любая работа. Она чувствовала, что если не поговорит с ним сейчас, то эта стена между ними станет вечной. Она поднялась, не зажигая лампы. Взяв небольшую свечу, она тихо приоткрыла дверь. Путь до колокольни казался ей дорогой через туман. Каждый скрип половицы заставлял сердце замирать, но она шла вперед, ведомая лишь одним желанием — увидеть его. Лестница в башню была крутой и холодной, камни обжигали босые ступни, но Агнес упрямо поднималась выше и выше, пока не увидела слабый свет в его каморке. Свеча в её руке дрожала, отбрасывая длинные, неверные тени на древние камни колокольни. Элиас сидел в темноте, и когда порог его каморки переступило это видение, он замер, забыв, как дышать. На Агнес не было привычной серой рясы, скрывавшей её фигуру. Простая белая сорочка из тонкого полотна мягко обрисовывала её плечи, а золотистые волосы, которые он всегда видел спрятанными под платком, теперь густыми волнами рассыпались по её спине и груди. В свете одинокого пламени она казалась не земной девушкой, а призраком или святой, сошедшей с витража. Увидев её, он не просто опешил — он замер, словно пораженный молнией. Он никогда не видел её такой. Без монашеского облачения она казалась еще меньше, еще беззащитнее и при этом пугающе прекрасной. Элиас мгновенно вскочил, но тут же резко отвернулся к стене, глядя в темный угол. Его широкие плечи напряглись так, что кожаный колет затрещал. Эго сердце билось в ребра, словно пойманная птица. — Агнес?! — его голос сорвался, превратившись в испуганный шепот. — Что ты... что ты здесь делаешь в таком виде? Элиас закрыл глаза ладонью. Его охватил первобытный ужас. В стенах монастыря юная послушница в одной сорочке, пришедшая ночью в келью к мужчине — это был грех, позор и неминуемое изгнание для неё, если кто-то увидит. Даже если между ними не было ничего, кроме этого гулкого молчания. — Уходи! Сейчас же уходи! — выдохнул он, пятясь в самую глубь тени, словно его присутствие могло осквернить её чистоту. — Агнес, вернись к себе. Надень одежду. Ты не понимаешь, в какой опасности ты сейчас находишься.. и я вместе с тобой. Он намеренно не смотрел на неё, боясь, что если увидит её сейчас, то все его клятвы и обеты рассыплются в прах. Он стоял, уставившись в серый камень, чувствуя за спиной тепло её свечи. Агнес не ушла. Она поставила свечу на невысокий столик и сделала один осторожный шаг к нему. Её голос звучал спокойно, но в этой спокойности была скрыта глубокая печаль. — Я пришла, потому что хотела поговорить с вами, Элиас, — тихо произнесла она. — Наедине, там, где нас никто не прервет и не увидит. — О чем нам говорить ночью, в колокольне? — он всё еще не поворачивался, его пальцы впились в выступ стены. — Ты нарушаешь все правила. Если Брат Томас или Отче узнают... — Пусть знают, — перебила она его, и в её голосе прозвучала та мягкая твердость, которой он всегда в ней восхищался. — Я пришла поговорить не с защитником монастыря и не с могильщиком. Я пришла поговорить с человеком, который спас мне жизнь и который теперь почему-то прячется от меня в тенях. Скажите мне правду... почему вы так со мной поступаете? Элиас чувствовал, как воздух в тесной каморке становится густым и раскаленным. Он слышал каждый её шорох, каждое мягкое касание босых ног о каменный пол. Казалось, тишина колокольни усиливает стук его сердца, превращая его в набатный звон. — Уходи, Агнес. Прошу тебя... уходи, — выдохнул он, всё еще не оборачиваясь. — Тебе здесь не место. Нам не о чем говорить. Всё, что нужно было сказать, уже сказано нашими поступками. Ты в безопасности, а я... я просто делаю свою работу. Он чувствовал себя загнанным зверем. Его пальцы, привыкшие к тяжести меча и лопаты, теперь судорожно сжимали край деревянной балки. Кожа на его ушах и шее горела багровым огнем — он никогда в жизни не чувствовал себя таким уязвимым и нагим перед другим человеком. Он ждал. Секунда. Две. Но Агнес подошла еще ближе. Он почувствовал легкое дуновение воздуха от её движения и едва уловимый аромат полевых трав, который всегда исходил от её волос. Она остановилась почти вплотную к его спине. — Посмотрите на меня, — негромко, но с невыносимой нежностью попросила она. Элиас только сильнее вжал голову в плечи, зажмурившись до боли. — Не могу. — Посмотрите на меня... Лукас, — произнесла она его тайное имя, и этот звук пронзил его насквозь, разрушая последние бастионы его защиты. Голос Элиаса окончательно охрип, превратившись в едва слышный шелест. — Не называй меня так. Тот мальчик... он давно мертв. Ты не понимаете, что делаешь. Ты стоишь здесь, в этой сорочке, называешь имя, которое я пытался забыть... Ты разрушаешь всё, что я пытаюсь сохранить. Он тяжело дышал, его грудная клетка мерно вздымалась, а воротник кожаного колета казался ему удавкой. Клятва, данная Бенедикту, билась в его сознании предупреждающим набатом, но нежность в голосе Агнес была сильнее любого страха перед Богом или людьми. — Лукас, — повторила она, и он почувствовал, как её ладонь, легкая, как пушинка, осторожно коснулась его предплечья. — Если вы не посмотрите на меня сейчас, я решу, что вы действительно стали камнем. Но я знаю, что под этой кожей бьется живое сердце. Лукас... скажите, я... я вам противна? Когда её пальцы коснулись его руки, Элиаса словно ударило током. Обет, клятва, страх за её репутацию и собственная невыносимая тяга к ней столкнулись внутри него в яростном поединке. Он понял: если он не прервет это сейчас, то не выдержит. -- Нет. -- выдохнул он. -- Что? -- недоуменно спросила девушка. Но тот не стал отвечать. Вместо этого он резко, почти по-военному обернулся. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели в свете свечи, а дыхание сбилось. Прежде чем Агнес успела что-то сказать, увидев его муку, Элиас схватил со скамьи свой тяжелый серый плащ. Одним быстрым, но на удивление точным движением он набросил его на её плечи, скрывая белизну сорочки и хрупкость её фигуры под плотной тканью. Плащ, еще хранивший тепло его тела, окутал девушку до самых пят. — Хватит, — хрипло произнес он. Элиас перехватил её запястье — осторожно, стараясь не сжать слишком сильно, но непреклонно. Его рука была горячей и сухой. Он не дал ей возможности возразить или заглянуть ему в душу. Ведя её к выходу из каморки, он почти физически чувствовал, как рушится его самообладание. — Тебе здесь не место, Агнес. Не в этот час. И не в этом виде, — он вывел её за порог и мягко, но твердо отпустил руку. — Иди к себе. Пожалуйста. Он закрыл дверь прямо перед её лицом, отрезая себя от света её свечи и тепла её присутствия. Оставшись в полной темноте, Элиас тут же прислонился спиной к дубовой двери. Его ноги подкосились, и он медленно сполз вниз, пока не коснулся пола. Он прижал ладони к лицу, пытаясь унять дрожь. Сердце колотилось в самые уши, а в голове всё еще звучало: «Лукас...». Это было не просто тяжело — это было самое сложное сражение в его жизни. Он победил в нем, выставив её за дверь, но чувствовал себя так, словно проиграл всё на свете. Плащ остался у неё, и мысль о том, что она сейчас идет по холодным коридорам, завернутая в его одежду, жгла его сильнее любого железа. За дверью послышалось всхлип и тихие, удаляющиеся шаги Агнес. Элиас сидел на полу колокольни, сжимая кулаки, и знал: теперь скрывать правду от самого себя станет невозможно. Агнес почти бежала по темным переходам монастыря, придерживая края огромного, тяжелого плаща, который волочился за ней по каменным плитам. Запах Элиаса — горький аромат дыма, старой кожи и весеннего дождевого леса — окутывал её, проникая в самое сердце. Оказавшись в своей келье, она прижалась спиной к двери и медленно сползла на пол, точно так же, как мгновением ранее это сделал он в своей башне. Свеча, которую она поставила на пол, нервно мигала, отражая на беленых стенах её дрожащую тень. Только теперь, в тишине и одиночестве, её накрыло осознание содеянного. Она — послушница, почти монахиня — пришла к мужчине ночью, в одной сорочке, с распущенными волосами. Безрассудство её поступка жгло её стыдом. Если бы кто-то увидел... если бы Отец Бенедикт узнал, какую тень она бросила на святую обитель и на самого Элиаса. Первые слезы упали на серую ткань плаща, оставляя на ней темные пятна. Агнес уткнулась лицом в колени и беззвучно зарыдала. Она плакала от собственного бессилия, от холодности человека, которого любила всей душой, и от страха, что своими действиями она навсегда оттолкнула его. — Господи... прости меня, — шептала она сквозь всхлипы, сползая на колени перед маленьким деревянным распятием на стене. — Я была ослеплена своей болью. Я поступила не как Твоя слуга, а как безумная девица. Накажи меня, но не лишай его Своего покровительства. Очисти мои помыслы... дай мне сил принять его молчание, если такова Твоя воля. Она молилась долго, пока ночная прохлада не пробралась под сорочку. Плащ Элиаса по-прежнему лежал на её плечах, словно его руки всё еще обнимали её, защищая от всего мира. В этой молитве не было просьбы о взаимности — лишь мольба о прощении за её дерзость и о покое для его истерзанной души. К рассвету она заснула прямо на полу, свернувшись калачиком под тяжелой шерстью плаща и обнимая деревянную ласточку, а в колокольне на другом конце монастыря Элиас всё так же сидел у двери, глядя в предрассветное небо и шепча её имя.