Молитва

На исходе второго дня тьма в сознании Элиаса начала неохотно отступать. Пробуждение было страшным. Едва он шевельнулся, как спину прошила такая острая, огненная боль, будто в раны снова плеснули расплавленным свинцом. Каждое движение отзывалось судорогами в обожженных мышцах, а бинты, пропитавшиеся мазью и сукровицей, стягивали кожу, словно каленая броня. Он хрипло застонал, пытаясь сфокусировать взгляд. Рядом оказалась сестра Марта — суровая, пожилая монахиня, ведавшая лазаретом. — Тихо, тихо, парень... — пробормотала она, смачивая его губы водой. — Не дергайся, а то раны откроются. — Где... Агнес? — его голос был похож на шелест сухой травы, опаленной пожаром. Марта на мгновение замерла, и в её почти незрячих глазах промелькнула тень, которую Элиас узнал бы из тысячи. Это была тень бессилия перед смертью. — Девочке плохо, Элиас, — тихо ответила она, отводя взгляд. — Дышит тяжело, хрипит, но в сознание не приходит. Дым был слишком едким, легкие выжгло изнутри. Лекари сделали всё, что могли. Теперь... теперь только на волю Господню уповать. Мы боимся, что к утру Он заберет её к себе. Элиас замер. В этот миг физическая боль в спине показалась ему ничем по сравнению с тем ледяным холодом, что сковал его сердце. Он, человек, привыкший убивать и видеть смерть, не мог принять того, что этот чистый свет погаснет. Превозмогая агонию, он оттолкнул руку Марты. — Что ты делаешь?! Тебе нельзя вставать! — вскрикнула она. Но Элиас не слушал. Шатаясь, держась за стены и оставляя на белой извести кровавые отпечатки ладоней, он побрел вон из лазарета. Каждый шаг был пыткой, пот катился по лицу, смешиваясь с гарью, которая, казалось, навсегда въелась в его кожу. Он шел по ночным коридорам к собору. Двери церкви со скрипом поддались. Внутри было пусто и тихо, лишь слабый свет лампад дрожал на ликах святых. Элиас никогда не молился. Он считал Бога сказкой для слабых, а собор — лишь местом работы. Но сейчас, дойдя до самого алтаря, он рухнул на колени. Его пальцы судорожно вцепились в холодный камень ступеней. Глядя на распятие, этот огромный, израненный воин, чьи руки были по локоть в крови прошлых грехов, впервые зарыдал. Крупные слезы катились по его изможденному лицу. — Господи... — выдохнул он сквозь рыдания, и это слово было не привычным ругательством, а криком утопающего. — Ты знаешь, кто я. Я — пес, убийца, я не стою Твоего взгляда. Возьми меня. Слышишь?! Дожги то, что осталось от моей спины, забери мою душу в ад, если Тебе нужна жертва... Но её... её не трогай. Он прижался лбом к ступеням алтаря, содрогаясь от беззвучного плача. — Не забирай ласточку... Прошу Тебя... Она ведь Твоя... Пожалуйста, Лукас просит Тебя... не Элиас... а тот маленький мальчик, который когда-то верил в чудеса. Оставь её жить. В эту ночь под сводами собора человек, не веривший ни во что, кроме стали, заключил свою самую важную сделку. И небеса молчали, внимая его невыносимой боли. Первые лучи холодного рассветного солнца прорезали высокие витражи собора, расцвечивая каменный пол пятнами багрянца и золота. Элиас всё еще был там. Он не заметил, как пролетела ночь. Его лоб покоился на ледяной ступени алтаря, пальцы онемели, а спина превратилась в сплошной очаг пульсирующей боли. Он был на грани обморока, истощенный физически и опустошенный душой. Тишину собора нарушил топот бегущих ног. Двери распахнулись с таким грохотом, что эхо взметнулось под самые своды. — Элиас! Элиас, ты здесь?! — голос Брата Томаса сорвался на высокой ноте. Он вбежал в зал, задыхаясь, его шапочка была сбита на бок. Увидев распростертую у алтаря фигуру могильщика, он на мгновение замер от испуга, но тут же бросился к нему. — Парень, вставай! Слышишь?! — Томас схватил его за плечо, невольно задев край бинта. Элиас с трудом поднял голову. Его глаза были красными, ввалившимися, а лицо — серым, как пепел. Он смотрел на Томаса со страхом, боясь услышать то самое страшное слово, которое оборвет его жизнь. — Она... — прохрипел Элиас, и его сердце, казалось, остановилось в ожидании. — Очнулась! — выкрикнул Томас, и по его лицу потекли слезы радости. — Только что! Лихорадка спала, дыхание стало чистым. Лекарь говорит — чудо, не иначе! Она открыла глаза, Элиас... и первое, что она прошептала, едва слышно, как шелест листвы... она звала тебя. Она звала Тебя. Элиас замер. Мир вокруг него, до этого момента бывший серым и мертвым, внезапно обрел краски. Он почувствовал, как тяжесть, давившая на грудь всю ночь, начала медленно отступать. Он снова посмотрел на распятие над алтарем — теперь уже без вызова, а с немым, бесконечным благоговением. — Звала... меня? — переспросил он, словно не веря, что его молитва была услышана. — Тебя, дурень, кого же еще! — Томас попытался помочь ему подняться. — Отец Бенедикт там, он сам не свой от счастья, плачет у её постели. Иди же! Если сможешь дойти, конечно. Она ждет. Элиас попытался встать. Боль в спине взорвалась с новой силой, перед глазами поплыли черные круги, но он только крепче сжал зубы. Теперь это не имело значения. Если она жива, он пройдет через этот огонь еще тысячу раз.