Painful patience

Иногда самое трудное — не сказать то, что живёт у тебя под рёбрами постоянной, жгучей тяжестью. Мы сидим за одним столом, и между нами — сантиметры дерева и целые световые годы. — Я прямо сейчас угадаю, если позволишь. — Чего? Кроха… помолчи, ладно? Буду честен, по крайней мере, с самим собой. Я всегда был рационален, сколько себя помню. Где-то в глубине души я этим, нет-нет, да горжусь. И все таки, самое невыносимое прямо сейчас — это осознание. Осознание того, что я полностью противоречу самому себе и своим внутренним принципам уже лет пятнадцать, если не больше. — «Кому какое дело»? А мне есть дело, Калеб. Можно ли гордиться вообще своей практичностью и рациональностью, когда ты осознанно хранишь эту связь в герметичной банке своего же молчания? Когда ты несёшь в себе целый непрожитый мир, который дышит, бьется и просится наружу каждый раз, когда наши взгляды встречаются на секунду дольше положенного? — Я точно знаю, что тебе интересно узнать мою догадку. — Как знать… — И что это за ответ такой? Дерьмо. — Завтра важный день, кроха. Пей чай и не грузи свою голову всякой ерундовиной. — Ерундовиной, значит?.. Прямо сейчас, когда Сильфи сидит напротив меня за обеденным столом, босиком, с мокрыми спутавшимися волосами, в одних лишь хлопковых трусиках и моей старой серой футболке, от которой знакомо пахнет хвоей и хлоркой, меня охватывает липкое чувство холодной неизбежности. Беда в том, что я отчетливо помню этот запах с детства. Когда Сильфи было пять лет, она, с влажными от слез глазами, схватившись за мой мизинец, в спешке потащила меня в наше самодельное убежище на заднем дворе нашего дома, потому что панически испугалась грозы. Это невинное воспоминание до сих пор теплится глубоко внутри, практически под сердцем, поскольку именно тогда я впервые осознал, насколько сильно она, оказывается, может быть беспомощной без меня, отчаянно прижавшись к моей груди. Я тяжко выдыхаю, еле сдерживая поток навязчивых воспоминаний, от которых слишком душно, и в ту же секунду возвращаю свое внимание к дивану, как если бы я хватался за спасательный круг. — Именно так. Ерундовиной. Дерьмище. Устроившись на диване, я задрал голову вверх, облокачиваясь о спинку, и прикрыл глаза, стараясь подавить в себе неприятные ощущения от внезапного чувства тошноты. — Калеб. Несмотря на то, что мое телосложение довольно крепкое на вид, каким-то образом у меня выработалась отвратительная привычка — не доедать. Я всей душой ненавижу расточительство в любом его проявлении, но уже который раз мне алмазно похер на все это. Интересно, заметила ли она, что у меня появились проблемы с пищеварением? — Сходим в больницу? — Что-то болит? — У тебя болит. Я такой эгоист, раз позволяю себе открыто насмехаться над ее заботой и параллельно думать о том, что прямо сейчас меня заботит вовсе не мой желудок, а то, как она лежит рядом на диване, скрутившись, будто пытаясь стать меньше. — Ну и зачем это? — О чем ты? — Зачем переживаешь? Я довольно крепкий. — Нет, я… — Справлюсь. Я справлюсь. Ситуация не из лучших. Честно говоря, я и вправду чувствую себя дерьмово. Стоя уже у стены, прислонившись лопатками к прохладному бетону и изо всех сил стараясь не распасться, я зазубрено повторяю себе, как молитву, что трогать нельзя. Нельзя. Нельзя. Трогать. Даже если хочется сильнее всего на свете. Нельзя. Трогать. Даже если каждый ее выдох звучит как просьба вернуться на диван и не играть в догонялки. Нельзя. Или все таки можно?.. Лечь рядом. Впритык. Нет. Нельзя. Трогать. Я вдруг панически осознал, что не смогу остановиться, если подушечка ее пальца вот-вот соскользнет с края пледа. Черт, да даже если просто возьму ее за руку. После стольких лет, что я себя сдерживаю, полагаю, этого бы было катастрофически мало. Слишком. Мало. — Надо высушить твои волосы, кроха. Нехорошо будет, если так и уснёшь. — Поможешь? Когда Сильфи, наконец, выдергивает шнур от фена из розетки, но снова не убирает его, оставляя на прикроватном  столике, а по комнате стремительно распространяется все тот же приятный запах хвои, я ловлю себя на болезненной мысли о том, что запоминаю каждую мелочь, связанную с ней. Как бы то ни было, даже против своей воли, а я запомню все. Как же, блять, абсурдно. Стоит ей только дёрнуться от звука кипящего чайника во время бурного повествования о своем нелепом сне, который она уже сама еле-еле помнит, — я обязательно запомню и выброшу эту пищащую штуковину в окно, лишь бы не нарушать ее словесный поток. Если она проведет ладонью по своей бледной щеке, когда на ней удобно расположилась божья коровка, — клянусь, этот миг отпечатается в моей башке навечно. Но если она вяло зевнет в сотый раз, прямо как сейчас, в попытке полулежа уснуть, я все же не сдержусь. Но запомню. Каждое дыхательное движение ее груди. Даю слово. — Сядешь рядом? — Тебе пора спать. — Калеб, просто сядь… ради бога. Послушно усаживаясь рядом на кровати, я складываю руки перед собой, медленно, словно остерегаясь своих же движений. Но когда между нашими коленями лишь пара сантиметров, Сильфи непроизвольно выдыхает, и в этот момент для меня останавливается время. — Даже не верится, что совсем скоро все, к чему я привыкла, просто исчезнет. — Не печалься, мы ведь и дальше сможем видеться. Этот дом останется твоим, даже если в нем останусь только я. Ты сможешь заглядывать в любое время, так что… — Калеб, я выхожу замуж. — И? — Калеб. Молчи в тряпочку, Калеб. Даже если прямо сейчас чертовски хочется кричать от бессилия. Молчи, мать твою. — Я все таки озвучу свою догадку. — Кроха… тебе так сильно хочется клевать носом на собственной свадьбе? Давай-ка спать, лады? — Нет. Когда гладкая нежная кожа едва касается моего колена, Сильфи слабо вздрагивает и теряется, очевидно не имея понятия, куда девать собственные руки. В моей голове было настолько пусто ровно до того момента, пока внезапно не понял, что Сильфи плачет. Я вдруг ясно осознал, насколько эгоистичен по своей натуре. — Кроха, ты… ты чего?.. Прямо сейчас, когда каждое ее движение неумолимо кричит и просит, мое тело буквально парализовало. Я не мог двинуться, не мог обнять ее, не мог даже просто взглянуть на нее. Ее слезы хуже любого прикосновения. Это мое наказание? — Калеб, тебя убивает… — Что?.. — … не отсутствие. Нет. Не говори этого. Прошу, просто помолчи немножко. И я обязательно приду в себя. Мне невыносимо бездействовать, когда ты льешь слезы и говоришь всякую чепуху, слышишь? — Кроха, послушай… — Тебя убивает присутствие. — Чего?.. Прикидываться дурачком в самый неподходящий момент я мастак, поэтому тут же осекаюсь, делаю глубокий вдох, и, мысленно считая до десяти, я все же осмеливаюсь посмотреть в красные, мокрые от слез глаза и подумать о том, что если бы она только попросила, я бы не думая согласился на все, что она скажет. — Калеб… — Блять. Черт, да я бы отдал ей все дни своей жизни, один за другим, аккуратно сложенные, как все те письма, адресованные ей, но которые ни разу не осмелился оставить на видном месте, чтобы она невзначай задумалась открыть и прочесть хотя бы одно из них. — Тебе не надоело?.. Когда ее треснувший голос физически начинает казаться ощутимым, мне хочется взорваться. Клянусь, еще немного, и от меня ничего не останется. — Надоело. Не веря собственной выходке, я стараюсь как можно нежнее обвести взглядом ее дрожащие пальцы, которые мгновение назад неуверенно мешкались в попытке прикоснуться к моей щеке. И тут же старательно пытаюсь унять дичайшую необходимость прижать ее к себе как можно быстрее. — Не представляешь, насколько. Как можно крепче. — Ты с треском проиграл. Я громко выдыхаю и осторожно окольцовываю ее талию, покрывшуюся мурашками, не в силах больше терпеть это невыносимое расстояние между нами. Ее дрожащие руки крепко впиваются в мою шею, а губы шепчут осторожное: «Ты ведь знаешь?». — Знаю, кроха.