Глава 9. Обед у Суоннов

Утро ворвалось в комнату Онегина золотым потоком солнечного света, пробившимся сквозь неплотно задёрнутые гардины. Евгений открыл глаза и первое, что увидел, — разметавшиеся по подушке тёмные волосы Китти, её спокойное, расслабленное лицо, тени от ресниц на бледной коже. Она спала, уткнувшись носом в его плечо, и тихое, ровное дыхание согревало его грудь. Евгений замер, боясь пошевелиться, боясь разрушить это хрупкое совершенство. Он смотрел на неё и не верил, что всё это — правда. Что эта девушка, такая сильная и такая уязвимая, такая взрослая и такая юная, — сейчас здесь, с ним, в его постели. Солнце поднималось выше, и его лучи, скользнув по комнате, упали на лицо Китти. Она поморщилась во сне, вздохнула глубоко и открыла глаза. Секунду она смотрела на Онегина непонимающе, словно пытаясь вспомнить, где находится, а потом улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце. — Доброе утро, — прошептала она хрипловатым со сна голосом. — Доброе утро, — ответил он, убирая прядь волос с её лица. — Как спалось? — Я не спала, — сказала она, потягиваясь, как кошка. — Я летала. Всю ночь. Он усмехнулся и притянул её к себе для поцелуя. Долгого, медленного, утреннего — такого, каким должны начинаться все правильные дни. — Нам нужно вставать, — сказала Китти, с сожалением отстраняясь. — Скоро приедут за мной. Или, что ещё хуже, матушка сама пожалует узнать о моём самочувствии. — Твоя матушка уже знает, что ты жива и здорова, — ответил Онегин, выбираясь из постели. — Я отправил записку с рассветным курьером. Написал, что ты отдыхаешь и что мы прибудем к обеду. Китти удивлённо приподняла бровь. — Мы? — Разумеется. Я не намерен отпускать тебя одну. И потом, — он усмехнулся, накидывая халат, — мне нужно поговорить с твоим отцом. Она села в постели, прижимая к себе простыню, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на страх. — О чём? Евгений, что ты задумал? — Узнаешь, — загадочно ответил он. — А пока — поднимайся. Кофе и шоколад будут поданы на балкон через четверть часа. Я распорядился. Она смотрела на него с восхищением и лёгкой тревогой. Этот человек, который ещё вчера казался ей воплощением холодной недоступности, сегодня управлял всем вокруг с лёгкостью фокусника, и при этом каждый его жест, каждое слово были пропитаны заботой о ней. Через полчаса они сидели на небольшом балконе, выходящем в заснеженный сад. Утро было морозным, но ясным, солнце искрилось на сугробах, и этот сияющий мир казался продолжением их счастья. Китти куталась в тёплую шаль, наброшенную на прозрачную тонкую сорочку, и грела руки о горячую чашку с дымящимся шоколадом. Онегин сидел напротив, в халате нараспашку, надетом поверх простой рубашки и брюк, и смотрел на неё с тем выражением, от которого у неё сладко замирало внутри. — Ты не представляешь, — тихо сказала она, — как странно это всё. Ещё вчера утром я была одна. Совсем одна. Со своими мыслями, страхами, этой вечной защитой. А сегодня... сегодня я чувствую, что мир стал другим. — Мир всегда был таким, — ответил он. — Просто ты не позволяла себе его увидеть. Или тебе не с кем было его увидеть. Она задумалась, помешивая шоколад серебряной ложечкой. — Знаешь, я ведь боялась. Боялась, что после той ночи ты изменишься. Станешь холоднее, отстранённее. Как тот... как они все. А ты... — А я люблю тебя, — просто сказал он. — Это не проходит после одной ночи. Это только начинается. Китти поставила чашку, подошла к нему и села на колени, обвивая руками его шею. — Евгений, — прошептала она, — я тоже тебя люблю. Так сильно, что мне иногда страшно. Страшно, что это сон. Что я проснусь — и снова окажусь одна, в Англии, в том холодном доме, где все знают, но все молчат. — Это не сон, — твёрдо сказал он, обнимая её. — Это явь. И я сделаю всё, чтобы ты никогда больше не чувствовала себя одной. Они сидели так, прижавшись друг к другу, глядя на заснеженный сад, и тишина между ними была полна той особенной гармонии, которая бывает только у людей, созданных друг для друга. К обеду они прибыли в поместье Суоннов. Семейство сняло небольшой, но уютный дом до весны, и сейчас он сиял огнями, словно празднуя что-то особенное. Китти, войдя в гостиную, сразу же была окружена сёстрами, которые наперебой расспрашивали её о самочувствии и о вчерашнем бале. Мэри и София бросали любопытные взгляды на Онегина, а старшие, Джейн и Элизабет, держались более сдержанно, но в их глазах тоже читался интерес. Миссис Суонн, дородная женщина с добрым лицом и цепким взглядом, встретила Онегина с подчёркнутой вежливостью, за которой чувствовалась настороженность. Слухи о том, что загадочный петербургский денди оказывает особое внимание её дочери, уже, конечно, дошли до неё, и сейчас она изучала возможного жениха с пристрастием опытной матери. — Мистер Онегин, мы так благодарны вам за заботу о нашей Китти, — сказала она, жестом приглашая его к столу. — Надеюсь, её недомогание не слишком вас обременило? — Нисколько, сударыня, — ответил Онегин с безупречной вежливостью. — Мисс Кэтрин — очаровательная гостья. Мы с Владимиром были счастливы составить ей компанию. Обед тянулся бесконечно долго для Онегина. Он сидел напротив Китти, видел, как она с трудом сдерживает улыбку, как их взгляды то и дело встречаются над столом, и сходил с ума от желания прикоснуться к ней, увести отсюда, остаться наедине. Но приходилось соблюдать приличия, поддерживать светскую беседу, отвечать на вопросы миссис Суонн о его имении, о Петербурге, о планах на зиму. Китти вела себя безупречно. Она была скромна, почти тиха, изредка вставляла слова в общий разговор, но ни разу не позволила себе лишнего взгляда или жеста. Только под столом, когда никто не видел, её рука находила его руку, и их пальцы переплетались в тайном, запретном объятии. После обеда, когда подали чай, Онегин поймал взгляд мистера Суонна. Глава семейства, сухопарый джентльмен с проницательными серыми глазами, такими же, как у Китти, чуть заметно кивнул в сторону кабинета. Онегин понял — время пришло. — Мистер Суонн, — сказал он, поднимаясь. — Не уделите ли мне несколько минут? Есть разговор, который я хотел бы с вами обсудить. В гостиной повисла тишина. Миссис Суонн замерла с чашкой в руке, сёстры переглянулись, и только Китти сидела неподвижно, глядя в свою чашку, но Онегин видел, как дрогнули её ресницы. Мистер Суонн внимательно посмотрел на гостя, потом на дочь и медленно кивнул. — Прошу в мой кабинет, мистер Онегин. Кабинет оказался небольшой комнатой, обставленной по-английски строго: дубовый стол, кожаные кресла, книги в тяжёлых переплётах на полках. Мистер Суонн жестом предложил Онегину сесть, сам опустился в кресло напротив и сложил руки на столе. — Слушаю вас, — сказал он без предисловий. Онегин, привыкший к светским играм и обходным манёврам, вдруг понял, что здесь они не нужны. Этот человек смотрел прямо, говорил прямо и ждал того же. — Мистер Суонн, — начал он, — я не мастер говорить красиво. Не умею плести кружева из слов. Поэтому скажу прямо. Я люблю вашу дочь, Кэтрин. И прошу её руки. Мистер Суонн не изменился в лице, только взгляд его стал ещё более пристальным. — Вы знаете мою дочь всего несколько недель, сэр. — Знаю. Но мне хватило и нескольких минут, чтобы понять — она та, кого я искал всю жизнь. Пусть я не знал об этом до встречи с ней. — И что вы можете ей предложить? — вопрос был задан без враждебности, но с холодной деловитостью. — У вас есть состояние? Имение? Положение в обществе? — У меня есть имение в этой губернии, есть дом в Петербурге, есть состояние, доставшееся от отца и дяди. Достаточное, чтобы обеспечить вашей дочери безбедную, даже более скажу, роскошную жизнь. Что касается положения... — Онегин усмехнулся. — Я не ищу чинов и не стремлюсь ко двору. Но моё имя не запятнано, и я могу дать вашей дочери то, что, мне кажется, для неё важнее всего. — И что же? — Свободу быть собой. Возможность читать, думать, говорить то, что она думает, не оглядываясь на мнение света. Я не запру её в клетке приличий. Я дам ей крылья. Мистер Суонн долго молчал, глядя на Онегина. В этом молчании было всё: оценка, сомнение, воспоминания о прошлом дочери, о той истории, которую они так старательно замяли, но которая оставила шрам на душе Китти. — Вы знаете, что с ней случилось в Англии? — спросил он наконец. — Знаю, — твёрдо ответил Онегин. — Она рассказала мне сама. И это ничего не изменило. Напротив — я восхищаюсь её силой. Той, что помогла ей выжить и остаться собой. — Вы не осуждаете её? — Я осуждаю того подлеца, который посмел к ней прикоснуться. И если бы он был сейчас здесь, я бы убил его голыми руками. Мистер Суонн чуть заметно улыбнулся — впервые за весь разговор. — Вы горячи, мистер Онегин. Для человека с вашей репутацией. — Моя репутация, — усмехнулся Онегин, — создана мной же и для защиты. От мира, от людей, от себя самого. Но ваша дочь пробила эту защиту. И я не хочу её восстанавливать. Снова повисло молчание. Мистер Суонн поднялся, подошёл к окну, долго смотрел на заснеженный сад. Потом обернулся. — Китти — моя любимица, — сказал он тихо. — Самая умная, самая чуткая, самая ранимая из всех моих дочерей. То, что случилось, сломало бы кого угодно. Но она выстояла. Она научилась не показывать боль. Но я, её отец, вижу эту боль каждый день. — Он помолчал. — С ней нужно бережно. Очень бережно. Если вы причините ей боль, сэр, я найду вас где угодно. Даже в Петербурге. — Я не причиню ей боли, — сказал Онегин, вставая. — Клянусь. Мистер Суонн подошёл к нему, протянул руку. — Я даю своё согласие, — сказал он. — Но последнее слово за Китти. Если она скажет «да» — вы получите моё благословение. Онегин пожал протянутую руку, и в этом рукопожатии было больше, чем просто согласие. Было принятие. Было доверие. Было начало новой семьи. Они вернулись в гостиную, где их появление встретили напряжённым молчанием. Миссис Суонн впилась взглядом в мужа, сёстры замерли, и только Китти сидела неподвижно, сцепив пальцы так, что они побелели. Мистер Суонн подошёл к ней, наклонился и что-то шепнул на ухо. Китти подняла глаза на Онегина, и в них было столько счастья, столько надежды, столько любви, что у него перехватило дыхание. — Чай, кажется, остыл, — сказала миссис Суонн, пытаясь разрядить обстановку. — Распоряжусь подать новый. Но никто не обратил на неё внимания. Онегин и Китти смотрели друг на друга, и весь мир вокруг перестал существовать. Были только они двое и это обещание счастья, которое только начиналось. Через час, прощаясь у крыльца, Онегин, пользуясь тем, что сёстры отвернулись, быстро поцеловал её руку. — Завтра, — шепнул он. — Я приеду за тобой. — Я буду ждать, — ответила она, и в глазах её сияло то самое солнце, которое взошло сегодня утром и, кажется, теперь уже не зайдёт никогда. Сани тронулись, увозя его в зимний вечер. Онегин глядел на отдаляющееся крыльцо, и думал о том, что жизнь, которую он прожил до сих пор, была только подготовкой. Черновиком. А чистовик начинается сейчас. Сегодня. С неё.