Глава III. Неограненный бриллиант

      Бальная зала Сент-Джеймсского дворца в этот вечер перестала быть просто архитектурным шедевром. Она превратилась в дышащий жаром кратер вулкана, готовый к извержению. Пространство было до краев наполнено кипящей, ослепительно пестрой массой: потоки тяжелого атласа сталкивались с омутами темного генуэзского бархата, а острые вспышки фамильных бриллиантов, казалось, разрезали спертый воздух. Эту бурлящую массу человеческих амбиций и страхов сдерживала лишь тонкая, почти прозрачная корка придворного этикета, готовая треснуть от любого неосторожного слова.       Над головами собравшихся нависала угроза иного рода. Тысячи восковых свечей в огромных хрустальных люстрах, свисающих с расписного потолка подобно застывшим слезам гигантов, источали такой немилосердный, плотный жар, что воздух дрожал, искажая силуэты в дальних углах зала. Раскаленный воск, не выдерживая температуры, иногда срывался вниз невидимыми каплями, похожими на горячий пот самого здания. Этот жар плавил не только свечи — он плавил волю. Румянец, расцветавший на щеках дебютанток, еще не сделавших ни единого шага по паркету, был вызван не столько смущением, сколько подступающим удушьем от корсетов и нехватки кислорода.       Но в самом эпицентре этого великолепного, золоченого хаоса существовала точка абсолютного, пугающего покоя. Глаз бури.       Её Величество королева Виктория уже заняла свое место.       Она восседала на возвышении, на пунцовом бархатном троне под тяжелым, расшитым золотом балдахином, который, казалось, давил на плечи любому, кто осмеливался поднять взгляд. Маленькая, почти кукольная фигура, она выглядела парадоксально монументальной. Облаченная в светлый, сияющий атлас, напоминающий кусок льдины, и перепоясанная синей лентой Ордена Подвязки, она не шевелилась. В её пальцах, унизанных массивными фамильными перстнями, сложенный веер казался не дамской безделушкой, а карающим скипетром, способным одним взмахом казнить или миловать репутации.       Бал еще не был открыт официально. Оркестр на хорах лишь настраивал инструменты: скрипки взвизгивали, виолончели издавали утробное гудение — эти тихие, нестройные звуки, лишенные гармонии, напоминали нервный, сбивчивый шепот заговорщиков за минуту до сигнала к атаке. Гости всё прибывали, втекая в залу бесконечным потоком, заполняя каждый дюйм пространства гулом сотен голосов, но этот шум разбивался о подножие трона, как волны разбиваются о скалу, не смея коснуться её ледяного подножия.       Королева не шевелилась. Она была единственным зрителем в этом театре, где занавес уже подняли, но актеры еще не знали своих ролей. С высоты своего постамента она видела всё, что было скрыто от глаз обычных гостей.       Она видела не блеск диадем, а капельки холодного пота, проступающие на напудренных лбах матерей, которые поправляли локоны дочерей с ожесточением надсмотрщиков на плантациях. Она видела, как дрожат руки дебютанток, сжимающие бальные книжки — эти маленькие списки, определяющие их рыночную стоимость. Она замечала фальшивые улыбки, приклеенные к лицам, как маски, и голодные взгляды отцов, оценивающих приданое конкуренток.       В её глазах, лишенных девичьей наивности, натертый до блеска паркет превращался в расчерченную карту боевых действий, где вместо полков маневрировали древние роды, а стратегическими высотами служили удачные браки. Она видела этот зал насквозь: видела не кружева и улыбки, а шаткие альянсы, замаскированные под вальс, и отчаянные, потные попытки удержаться на плаву. И сегодня, в этот душный майский вечер, она собиралась лично решить исход одной из таких незримых битв — не королевским указом и не пламенной речью, а одним лишь мимолетным, почти небрежным движением соболиной брови, способным как вознести дебютантку на вершину, так и низвергнуть её в бездну забвения.       Чуть поодаль от трона, в том самом священном, привилегированном кругу, куда допускались лишь избранные «столпы империи», стояла герцогиня Беатрис Бофорт. Женщина, которую за глаза называли «Стражем Порога» и чье одобрение ценилось в свете выше банковских чеков, обычно являла собой образец гранитной невозмутимости. Но сегодня этот безупречный фасад дал крошечную, почти невидимую трещину, заметную лишь самому внимательному наблюдателю. Её волнение выдавала одна-единственная деталь: пальцы, обтянутые тончайшей белой лайкой. Они сжимали драгоценный костяной остов веера с такой неестественной, побелевшей силой, что казалось, хрупкие резные пластины вот-вот хрустнут, рассыпавшись в пыль, не выдержав напряжения владелицы.       Герцогиня, вопреки этикету, почти не смотрела на Королеву. Её взгляд — острый, тревожный, лишенный привычного высокомерия — то и дело, словно намагниченная стрелка компаса, метнулся к массивным двустворчатым дверям в дальнем конце зала. Сквозь них в душное пространство вливался бесконечный, пестрый поток гостей, но Беатрис не замечала ни поклонов герцогов, ни реверансов послов. В этом безликом море шелка и бриллиантов она лихорадочно искала лишь одну семью.       Беатрис искала глазами Клиффордов, молясь про себя, чтобы их появление оправдало тот колоссальный риск, на который она пошла, поручившись за них перед короной.              Она поставила свою безупречную репутацию на кон, взяв под крыло этот древний, но обескровленный долгами род. Она лично поручилась перед двором за «Бриллиант», и теперь, стоя в тени трона, чувствовала предательский холодок страха, ползущий по позвоночнику под слоями бархата. Ставки были слишком высоки. Если Виктория Клиффорд сегодня оступится, если она окажется недостаточно хороша или совершит малейший промах, тень этого провала ляжет не только на её семью, но и несмываемым пятном на дом Бофортов. Герцогиня знала этот мир слишком хорошо: Королева не прощает ошибок вкуса, а свет не прощает слабости, разрывая оступившихся с радостью голодной стаи.       Беатрис впилась взглядом в людской поток, почти не моргая.       — Они опаздывают, — едва слышно прошептала она, не разжимая губ, обращаясь скорее к самой себе, чем к стоящему рядом супругу, который сохранял блаженное неведение о масштабе нависшей угрозы. — Или, что еще хуже, они уже здесь и готовятся совершить непоправимое где-то в гардеробной.       Её пальцы стиснули веер так, что побелели костяшки. Но в следующее мгновение её плечи, напряженные, как у солдата перед атакой, чуть опустились.       В проеме дверей, на фоне пестрой, кричащей роскоши толпы, появилось пятно чистейшего белого цвета. Клиффорды.       Герцогиня мгновенно оценила картину цепким взглядом опытного полководца. Маргарет держала спину, хотя Беатрис видела, чего ей это стоило. Но главное — Виктория. Девушка не споткнулась, не съежилась. Она плыла рядом с матерью, бледная, но с той хрупкой грацией, которая могла сойти за аристократическую сдержанность. Беатрис шумно, не скрывая облегчения, выдохнула через нос, чувствуя, как ослабевает невидимая удавка на шее. Они пришли. Они выглядят достойно. Первый раунд выигран, пусть даже битва только началась.       Тем временем Элизабет Клиффорд, уже отделившаяся от семьи согласно протоколу, стояла в плотном, душном кольце других дебютанток.       В отличие от сестры, она не испытывала трепета. Элизабет чувствовала себя не участницей торжества, а холодным натуралистом, по злой иронии судьбы вынужденным изучать повадки экзотических и крайне опасных насекомых в золоченом инсектарии. Она наблюдала за этим ярмарочным безумием с холодной отстраненностью ученого, который вынужден изучать повадки диких племен, находясь в центре ритуального танца, и чья единственная цель — не дать себя съесть до рассвета.       Воздух вокруг неё не просто вибрировал — он гудел от высоковольтного напряжения, словно перед грозой. Сотни шелковых и кружевных вееров порхали в душном пространстве, как крылья испуганных бабочек, отчаянно пытающихся выбраться из стеклянной банки. Их ритмичный шелест создавал иллюзию прохлады, но не мог спасти от удушливой, липкой атмосферы неприкрытого соперничества, пропитавшей каждый дюйм залы. Элизабет, стоявшая чуть в стороне от основного потока, презирала этот «рынок» всей душой.       Её взгляд, острый и лишенный девичьих иллюзий, проникал сквозь слои пудры и вежливости. В каждом томном взгляде, брошенном юными девицами на проходящих мимо джентльменов, она читала не романтический трепет первого чувства, а холодный, математический расчет, достойный опытного биржевого маклера в Сити. Они оценивали не улыбку или остроумие, а активы: древность титула, годовую ренту, количество акров в поместье и здоровье стареющих родственников.       «Ярмарка тщеславия в самом разгаре, — сухо, с ядовитой иронией констатировал внутренний голос «Мистера Эдварда Торна», пока Элизабет машинально, чтобы занять руки, расправляла несуществующую складку на юбке. — Живой товар выставлен лицом, отполирован и надушен. Ценники, невидимые, но всем известные, приколоты прямо к корсажам, рядом с увядающими бутоньерками. И горе тому лоту, на который не найдется покупателя до рассвета».       Её скучающий, аналитический взгляд скользнул дальше по залу, минуя одинаковые лица искательниц удачи, и вдруг зацепился за группу людей, которая казалась чужеродным элементом в этом хаосе — спокойным, непоколебимым островом безупречности посреди штормового океана амбиций.       Чуть поодаль, в привилегированной зоне, очерченной незримым кругом почтительных поклонов, стояло семейство Бассет.       В центре внимания находился молодой граф Август Бассет, сын легендарного герцога Гастингса. Он слушал собеседницу с той вежливой внимательностью, которая выдает безукоризненное воспитание. Его собеседницей была его тетка, виконтесса Кейт Бриджертон — женщина, чей острый язык и стальной характер держали в тонусе половину Лондона. Годы лишь закалили её экзотическую красоту, добавив серебра в темные волосы, но не убавив ни капли решимости. Она стояла с той же безупречной, почти военной осанкой, что и тридцать лет назад, и что-то с жаром доказывала Августу. Кейт выразительно постукивала сложенным веером по плечу племянника, и в этом жесте было больше власти, чем в скипетре монарха. В её темных глазах всё еще горел тот самый азартный огонь, который когда-то заставил склониться перед ней самого упрямого холостяка Англии.       Но взгляд Элизабет приковало не это. Рядом с сыном, словно сошедшие с парадного полотна великого мастера, стояли его родители — герцогиня Дафна и сам герцог Саймон.       Время коснулось их, но было на удивление милосердно, словно не смея разрушить то, что создавалось с такой страстью. Серебро в волосах герцога лишь подчеркивало его стать, а сеть морщинок у глаз герцогини казалась следами от частых улыбок, а не печалей. Но поражало другое. Они стояли близко друг к другу — почти непозволительно близко для столь формального вечера. Герцог Саймон едва заметно, почти на грани видимости, поддерживал супругу за кончики пальцев, и в этом мимолетном касании, скрытом складками шелка, было больше нежности, чем в самых пылких признаниях. В мире, где браки заключались по расчету, а супруги встречались лишь за завтраком, эта пара выглядела как редчайший, почти исчезнувший артефакт. Их союз был безмолвным вызовом циничному свету — живым доказательством того, что любовь в браке не миф, хотя и встречается в лондонском свете реже, чем честный политик.       Август почтительно склонил голову, слушая наставления виконтессы, и даже этот простой жест был исполнен с такой выверенной, пугающей грацией, словно он репетировал его перед зеркалом с рождения. Он был красив той правильной, симметричной, почти математической красотой, которая вызывает холодное эстетическое восхищение, но совершенно не будит воображение. Его лицо казалось не живой плотью, а античным барельефом: прямой нос, четко очерченные скулы, ни единой морщинки сомнения на высоком лбу. Идеальная осанка, словно в позвоночник вшит стальной прут. Идеальная, вежливая улыбка, не касающаяся глаз. Идеальная, отполированная до блеска репутация.       «Еще один великолепный, дорогой манекен, выставленный в витрине империи, — безжалостно подумала Элизабет, скользнув по нему равнодушным, препарирующим взглядом. — Образцовый продукт образцового воспитания, лишенный даже намека на индивидуальность. В нем нет ни трещинки, ни изъяна, за который мог бы зацепиться пытливый ум. С ним, должно быть, так же увлекательно беседовать, как с мраморной статуей Аполлона в Британском музее: можно бесконечно восхищаться пропорциями, но не стоит ждать живого отклика. Скука смертная, упакованная в лучший лондонский фрак».       Ей стало физически приторно от этой концентрации совершенства. Элизабет отвела глаза, словно пытаясь найти в толпе что-то несовершенное, живое, настоящее, и тут же её выражение лица сменилось с равнодушного на брезгливое.       У массивной, увитой позолотой мраморной колонны, в густой, спасительной тени, куда почти не доставал безжалостный свет хрустальных люстр, разыгрывалась мизансцена совсем иного рода — не парадная, а охотничья. Там, загнанный в угол собственной популярностью и архитектурой зала, держал глухую оборону граф Александр Равенсворт.       Элизабет сразу вспомнила вчерашний выпуск той самой вездесущей сплетницы — листка, пахнущего дешевой типографской краской, который Джулиан со смехом цитировал за завтраком, размахивая тостом с джемом: «Неукротимый лорд Р., чье сердце до сих пор считалось сделанным из гранита, наконец намерен выбрать себе графиню. Да помилует Господь ту несчастную, что решится надеть его кольцо».       Похоже, эту ядовитую заметку прочли все матушки Лондона без исключения. Эффект оказался подобен капле крови, упавшей в бассейн с акулами. Александра буквально атаковали. Плотное, колышущееся кольцо дам в тюрбанах с хищными перьями цапли и их дочерей — то пунцовых от смущения, то пугающе решительных — сжималось вокруг него с неумолимостью удава, отрезая любые пути к тактическому отступлению.       Равенсворт в этом окружении выглядел как крупный, опасный хищник, которого по нелепой ошибке приняли за дичь. Он стоял, небрежно, с вызовом прислонившись плечом к холодному мрамору, всем своим видом нарушая прямизну придворной осанки. Его лицо, красивое той порочной, темной красотой, от которой благоразумные гувернантки советуют держаться подальше, выражало гремучую смесь смертельной скуки и откровенного, с трудом сдерживаемого раздражения.       Элизабет с брезгливым любопытством наблюдала, как к нему, словно жертву на алтарь, подвели очередную девицу в платье цвета пересахаренного зефира. Мать девушки что-то щебетала, сияя фальшивой улыбкой, но Александр даже не соизволил оторвать спину от колонны и наклониться для приветствия. Вместо положенного по этикету учтивого поклона он ленивым, властным жестом подозвал проходящего мимо лакея.       Граф взял с серебряного подноса новый бокал с чем-то явно крепче лимонада — янтарная жидкость плеснула через край — и осушил его почти залпом, глядя прямо в глаза опешившей матроне. Он демонстративно, с наслаждением игнорировал робкие попытки барышни в розовом завязать беседу о погоде, используя хрусталь бокала как прозрачный, но непробиваемый щит между собой и этим ярмарочным безумием.       Он пил так, словно хотел смыть с себя само физическое присутствие этих людей, будто воздух вокруг них был заражен невидимой миазмой, от которой спасал только крепкий алкоголь. Это было не смакование дорогого букета, а грубая, быстрая интоксикация. Он даже не смотрел в глаза собеседницам.       «Типичный, эталонный продукт аристократической вседозволенности, — с холодным, брезгливым отвращением подумала Элизабет, наблюдая, как он демонстративно отворачивается от леди в розовом, едва та успела открыть рот для комплимента. Девушка застыла с полуоткрытым ртом, униженная этим безмолвным жестом сильнее, чем если бы он дал ей пощечину. — Пьет на глазах у Королевы, словно в портовом трактире. Хамит дамам, которые ему в матери годятся, просто игнорируя их существование. Он искренне считает, что древность его титула и вес его золота дают ему индульгенцию на то, чтобы вести себя как дикое животное, выпущенное в посудную лавку».       Она видела в нем всё то, с чем так яростно боролась в своих статьях под псевдонимом: высокомерие, возведенное в абсолют, разъедающую душу праздность и ту самую опасную уверенность в собственной безнаказанности, которая рождается, когда закон склоняется перед фамильным гербом. Александр Равенсворт был для неё не просто неприятным мужчиной — он был символом. Живым воплощением порока, социальной гангреной на теле общества, которую, по какому-то чудовищному лицемерию, не вырезали, а продолжали приглашать в королевские дворцы, кланяясь ей в ноги.       Элизабет с трудом отвела взгляд от этой сцены и перевела его на сестру. Виктория, хрупкая и взволнованная, где-то в толпе искала глазами своего нареченного партнера — Себастиана Бофорта.       «Слава Богу, — пронеслось в голове Элизабет с волной горячего, почти физически ощутимого облегчения. — Слава Богу, что мамины амбиции нацелены на Бофортов». В эту секунду даже напыщенная скука, исходившая от Себастиана, показалась ей благодетелью. Да, младший Бофорт был предсказуем, как церковный календарь, и пресен, как вода, но он хотя бы был джентльменом. Он жил по правилам. Он был безопасен.       «Угодить в лапы такого монстра, как Равенсворт... — Элизабет передернуло от одной этой мысли. — Для такой чистой души, как Тори, это была бы не просто неудачная партия. Это была бы судьба хуже смерти. Он бы не просто разбил ей сердце, он бы сожрал её целиком, даже не заметив, и пошел бы за новой порцией бренди».       Она снова посмотрела на Александра. Тот как раз лениво отлепился от спасительной прохлады мрамора, чтобы ответить очередной матроне в лиловом тюрбане, рискнувшей заговорить с ним о преимуществах нынешнего сезона. Элизабет не слышала слов, но видела его кривую, ядовитую усмешку, похожую на шрам. Что бы он ни сказал — вероятно, какую-то непростительную дерзость о скуке или качестве вина, — эффект был мгновенным. Почтенная дама пошла густыми красными пятнами, судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и поспешила ретироваться под защиту толпы. Александр же, даже не взглянув ей вслед, снова потянулся к проходящему подносу с напитками с видом человека, для которого этот бокал — единственное оправдание присутствия здесь.       Элизабет брезгливо передернула плечами и уже собиралась отвернуться, надеясь, что этот вечер закончится раньше, чем «Лорд Р.» окончательно потеряет человеческий облик и начнет выть на хрустальные люстры, как вдруг путь ей преградила неуверенная тень.       Перед ней возник юноша — совсем молодой, едва ли старше её самой, с трогательным пушком над верхней губой и в сюртуке, который, судя по длине рукавов, был сшит еще на вырост. Он краснел так отчаянно, что его уши казались почти прозрачными на фоне воротничка.       — М-мисс Клиффорд, — выдавил он, комкая в потных пальцах лайковые перчатки. — Если позволите... Если ваше сердце еще не занято ритмом вальса... Могу ли я иметь дерзость просить...       Элизабет посмотрела на него сверху вниз тем самым взглядом, которым обычно препарировала глупые статьи в утренних газетах. В её глазах не было жестокости, только бесконечная, ледяная усталость от необходимости играть в эти кукольные игры.       — О, милорд, — перебила она его с безупречной, звенящей вежливостью, в которой было больше холода, чем в январском ветре.       Она демонстративно приподняла свою бальную книжку, висевшую на запястье. Белые костяные странички были девственно чисты — Элизабет намеренно не записала туда ни единого имени, оставив карандаш без работы. Но она постучала по пустой обложке веером с видом глубочайшего сожаления.       — Вынуждена разбить ваши надежды. Мой карне переполнен. Боюсь, я была слишком опрометчива, раздавая обещания еще в гардеробной. Здесь нет места даже для кадрили, не говоря уж о вальсе. Прошу меня простить.       Она сделала легкий, едва заметный реверанс — ровно такой глубины, чтобы соблюсти этикет, но не дать юноше ни шанса на продолжение беседы. Оставив его хватать ртом воздух в немом разочаровании, Элизабет скользнула в толпу, чувствуя себя шпионом, успешно обманувшим часового.       Но если для Элизабет бальная книжка была лишь щитом, позволяющим держать оборону против скуки, то всего в десяти ярдах от неё, в руках её сестры, этот же предмет превратился в якорь последней надежды.       Виктория сжала в руке свою маленькую книжечку для танцев — карне. Тонкие костяные пластинки, скрепленные изящной серебряной цепочкой, врезались в ладонь, оставляя на коже красные отметины, но эта боль странным образом успокаивала. Твердость кости и холод серебра были единственным реальным, осязаемым ощущением в мире, который вдруг стал зыбким, плывущим и неверным, как отражение в потревоженной воде.       Она украдкой, в сотый раз за последние пять минут, бросила взгляд на первую строчку. Там, идеальным каллиграфическим почерком, было выведено: «Лорд Себастиан Бофорт».       Это имя было её щитом. Но не единственным.       Её главной броней сегодня было платье.       В отличие от скромного, перешитого муслина, в котором она дрожала утром перед Герцогиней, этот наряд был абсолютно, пугающе новым. Это был отчаянный, ва-банк ход леди Маргарет. Мать, как опытный игрок, понимала: представление при дворе — это лишь формальность, где можно затеряться в толпе белых платьев, но вечерний бал — это витрина, где товар либо покупают, либо выбраковывают. Поэтому все скудные ресурсы семьи, каждый фунт, сэкономленный Артуром, каждая монета, выигранная или занятая Джулианом, и последние крохи из шкатулки отца были брошены на этот шедевр.       Платье было великолепным оммажем галантному восемнадцатому веку, эпохе Марии-Антуанетты, которая вновь входила в моду при дворе. Сшитое из тяжелого, драгоценного лионского шелка цвета «бледной гортензии» — сложного оттенка, балансирующего между голубым и серебристым, — оно казалось сотканным из лунного света. Глубокое декольте в форме каре, обрамленное пеной старинных, пожелтевших от времени кружев (единственное, что досталось от бабушки), открывало хрупкие ключицы, а узкий лиф, затянутый до предела, переходил в пышную, необъятную юбку. По подолу вилась сложная серебряная вышивка — бутоны роз и лозы, которые при движении вспыхивали, словно живые искры.       Виктория провела рукой по прохладному шелку. Она знала цену этой красоте. Это платье весило больше, чем любые доспехи, потому что в каждый его стежок была вшита надежда её семьи на спасение.       Это был их «официальный дебют» — безмолвное, но понятное всему Лондону заявление: Клиффорды еще способны сиять.       — Первый вальс! — голос Обер-камергера прорезал гул голосов, словно удар хлыста. — Господа, прошу занять места!       Толпа качнулась. Пестрая, шуршащая шелком и бархатом масса начала распадаться на упорядоченные пары, двигающиеся к центру зала.       Виктория сделала глубокий, судорожный вдох, чувствуя, как жесткие пластины корсета впиваются в ребра, ограничивая воздух, но именно это давление помогло ей собраться. В ушах, перекрывая гул зала, зазвучал спокойный, чуть ироничный голос Элизабет, который столько раз спасал её от паники в детской: «Представь, что у тебя внутри стальной стержень, Тори. Не кость, не хрящ, а холодная, несгибаемая сталь. Они могут смотреть, могут шептаться, но они не могут тебя сломать».       Она мысленно выпрямила этот воображаемый стержень. Её подбородок приподнялся, шея вытянулась. Виктория сделала шаг вперед, покидая безопасную, пахнущую родной лавандой тень матери. Этот шаг дался ей труднее, чем прыжок в ледяную воду. Она вышла на натертый до зеркального, предательского блеска паркет, который отражал огни люстр, словно застывшее озеро. Тяжелый подол её платья цвета «бледной гортензии» с тихим, дорогим шорохом скользнул по дереву, и этот звук показался ей оглушительным в наступившей тишине ожидания.       Вокруг неё уже выстраивались другие дебютантки. Они сияли от возбуждения, их лица были разрумянены, а глаза горели триумфом. Но главное — у каждой из них была опора. Они крепко, с собственнической уверенностью опирались на руки своих кавалеров в парадных мундирах и черных фраках, составляя с ними единое, нерушимое целое.       Виктория встала на отведенное ей место в кругу. Одной.       Она физически почувствовала, как свет тысяч свечей, умноженный хрусталем и зеркалами, обжигает её обнаженные плечи и ключицы. Это был не теплый свет солнца, а безжалостный, пронизывающий рентген двора, высвечивающий каждую пору, каждую дрогнувшую ресницу.       Не поворачивая корпуса, она медленно повернула голову вправо, туда, где у длинных столов, уставленных хрустальными чашами с пуншем, минуту назад видела знакомую золотистую голову. Себастиан. Её спасение. Её щит. Он отошел от неё всего на мгновение, галантно предложив принести стакан воды перед началом танца — трогательный, старомодный жест заботы, который так разительно отличал его от циничных охотников за приданым. Этот стакан воды был для неё дороже всех вин Франции, потому что он означал: «Я здесь. Я забочусь о тебе».       — Он сейчас подойдет, — прошептала она одними губами, убеждая не зал, а свое колотящееся сердце.       Она усилием воли удерживала на лице легкую, безмятежную полуулыбку — маску фарфоровой куклы, которая не ведает сомнений.       — Он просто задержался... там очередь...       Её взгляд, метнувшись поверх голов, нашел его.       И та хрупкая, фарфоровая улыбка, которую она так старательно, мышца за мышцей, удерживала на лице, мгновенно замерзла. Она не исчезла — она превратилась в ледяную, готовую треснуть гримасу ужаса, за которой беззвучно кричала паника.       Себастиан действительно направлялся к ней. Он шел быстро, сияя той самой уверенностью наследника, который знает, что его место — в первом ряду. В руках он с осторожностью нес два высоких хрустальных бокала, грани которых ловили отблески свечей. Но внезапно, словно по команде невидимого кукловода, путь ему преградила группа молодых людей.       Виктория сразу узнала их, и холод пробежал по её спине. Это была свита Персиваля Вейна — те самые «золотые мальчики», сыновья пэров, чей смех в закрытых клубах звучал как хруст битого стекла. Они двигались не хаотично, как могло показаться со стороны, а с пугающей, хищной слаженностью волчьей стаи, загоняющей оленя.       Время для Виктории растянулось, превратившись в вязкий кошмар.       Она увидела, как один из них, долговязый виконт с обманчиво сонным лицом, сделал, казалось бы, невинный шаг назад — ровно за долю секунды до того, как там должна была оказаться нога Себастиана. Другой, увлеченно рассказывая шутку, словно невзначай резко взмахнул рукой в широком жесте.       Это была идеальная геометрия подлости.       — Ох, простите, милорд!       Звон разбитого стекла был резким и коротким, но для слуха Виктории он прозвучал громче пушечного выстрела, перекрыв даже шум настраиваемого оркестра.       Она с ужасом наблюдала, как массивный серебряный поднос с пуншем, который нес проходивший мимо лакей — еще одна, ничего не подозревающая пешка в этой игре, — накренился и опрокинулся. Густая, темно-бордовая жидкость, похожая на венозную кровь, выплеснулась широкой, безжалостной дугой. Она ударила точно в цель, заливая безупречно белый, расшитый шелком жилет Себастиана и оставляя уродливые брызги на рукавах тех, кто так удачно его окружил.       — Какая неловкость! Боже правый! — голос Персиваля Вейна, возникшего рядом с местом «аварии» словно из-под земли, был полон притворного, елейного сочувствия. Но Виктория, даже с расстояния двадцати ярдов, видела его глаза. В них не было сожаления — только холодный, торжествующий прищур и насмешка.       Себастиан замер, парализованный масштабом катастрофы.       Он был «хорошим мальчиком», лучшим выпускником Итона, воспитанным в строжайших, почти религиозных правилах этикета. Любой другой мужчина, обладающий хоть каплей дерзости Равенсворта, на его месте растолкал бы обидчиков, наплевав на пятна, и бросился бы к даме, чтобы спасти её честь. Но Себастиан был рабом приличий. Сама мысль о том, чтобы явиться перед взором Королевы в жилете, залитом вином, вызывала у него физический паралич. Так же, как и мысль грубо оттолкнуть джентльменов, рассыпающихся в извинениях.       Он оказался в ловушке собственной вежливости — самой надежной клетке, которую только могли придумать Вейны.       Его мгновенно окружили плотным кольцом. Свита Вейна, изображая деятельное участие, буквально прижала его к месту. Они отряхивали его, протягивали платки, промакивали пятна, создавая непреодолимый затор из тел и удушающей фальшивой заботы. Себастиан попытался сделать шаг в сторону паркета, его взгляд панически метнулся к Виктории, но стена черных фраков сомкнулась перед ним. Он застрял.       — Нет... — выдох этот сорвался с губ Виктории, но утонул в тишине.       Смычок первой скрипки взлетел вверх и коснулся струн.       Все пары уже стояли на своих местах, образовав идеальные линии. Кавалеры склонились перед дамами в глубоком поклоне, готовые начать движение.       И только в самом центре этого безупречного геометрического узора, как зияющая, кровоточащая рана на телепразднике, стояла одинокая фигура в белом платье с серебряными розами.       Виктория осталась одна.       Музыка вот-вот должна была начаться. Пространство вокруг неё вдруг стало огромным, враждебным и пустым, словно гигантский насос выкачал весь воздух из центра зала, оставив её задыхаться в вакууме под прицелом тысяч глаз.       Уйти сейчас — значит признать поражение. Развернуться и сбежать с паркета под одинокий, гулкий стук собственных каблуков, который в этой тишине прозвучит как похоронный марш по её будущему. Уйти, провожаемой сотнями жалостливых взглядов и ядовитым шепотом, который уже завтра превратится в газетные заголовки, — это позор, который не смоют ни годы благотворительности, ни самое богатое приданое. Это клеймо «бракованной», от которой отказались еще до начала торгов.       Остаться — значит превратить торжественный, священный для двора первый вальс в дешевый фарс. Стоять одной, как забытая декорация, пока другие кружатся в вихре музыки, быть немым, вопиющим укором организаторам и посмешищем для всего Лондона — это катастрофа, которая уничтожит не только её, но и всю семью.       Виктория почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, колючий ком, мешающий дышать. Воздух в центре зала вдруг стал разряженным, как на вершине горы. Ей казалось, что она физически уменьшается в размерах, сжимаясь в точку под колоссальным давлением сотен глаз, которые сейчас сверлили её спину, лицо, платье. Ей хотелось закрыть лицо руками, раствориться, провалиться сквозь паркет в темные подвалы дворца — куда угодно, лишь бы не быть здесь.       Но самым тяжелым, почти осязаемым грузом, способным расплющить человека, на её хрупкие плечи лег взгляд, направленный с возвышения.       Она не смела поднять глаз, но каждым нервом, каждой клеточкой кожи чувствовала: Королева Виктория смотрит прямо на неё. Не с гневом, не с сочувствием, а с пугающим, абсолютным безмолвием. Это был взгляд Империи, которая не терпит пустоты и ошибок. Королева ждала. И это выжидающее молчание было страшнее любого крика.       Время растянулось в бесконечную, звенящую струну, готовую лопнуть и хлестнуть по лицам. Секунды превратились в часы.       Джулиан, зажатый в плотной, пахнущей дорогим одеколоном толпе у входа, чувствовал, как липкий холодный пот стекает по его спине под тонкой голландской сорочкой. Его обычно цепкий, циничный ум сейчас был парализован ужасом. Он видел всё. Он видел не просто случайность — он видел механику убийства. Он видел, как «стая» Вейна с хирургической точностью отсекла партнера Виктории, видел их фальшивые извинения и торжествующие спины.       Он видел, как его сестра, его маленькая Тори, осталась одна в центре огромного зала, беззащитная и белая, словно мишень на стрельбище, в которую вот-вот полетят не пули, а насмешки.       И, что хуже всего, он видел взгляд Королевы.       Это был конец. Еще секунда промедления, еще один удар сердца в этой гробовой тишине — и этот вакуум схлопнется, навсегда поглотив репутацию Клиффордов в черной дыре светского скандала.       Но тут Джулиан, чьи глаза лихорадочно сканировали толпу в поисках выхода, заметил движение, которое заставило его замереть и задержать дыхание.       Сэр Томас Стивенс, Обер-камергер и бессменный главный распорядитель королевских балов, человек, чья нервная система была истощена и высушена десятилетиями придворной службы до состояния ломкого пергамента, находился в состоянии, близком к апоплексическому удару. Его лицо, обычно бесстрастное, как маска, теперь покрылось пунцовыми пятнами, а жилы на шее вздулись. Для него зияющее пустое место в геометрически безупречном, выверенном до дюйма построении пар было не просто досадной неловкостью. Это было личным, смертельным оскорблением. Это был плевок в лицо Её Величества, которая взирала на этот организационный хаос с ледяным, карающим ожиданием.       Взгляд Стивенса, полный дикой, первобытной паники, метался по периметру зала в поисках спасения. Ему нужен был не титул, не имя, не репутация. Ему нужен был любой, абсолютно любой мужчина, способный стоять вертикально и закрыть эту чудовищную брешь в строю. И этот обезумевший взгляд упал на ближайшую мраморную колонну.       Там, в спасительной густой тени, укрылся граф Александр Равенсворт.       Алекс только что совершил виртуозный, достойный военного стратега маневр уклонения, спрятавшись за пышной кадкой с королевской пальмой от напористой леди, ведущей в атаку сразу трех дочерей на выданье. Он уже победно поднес хрустальный бокал к губам, мысленно поздравляя себя с очередной маленькой, но сладкой победой над матримониальным террором, когда его запястье, занесенное для глотка, вдруг жестко перехватила чужая, потная рука.       Александр резко обернулся, едва не расплескав драгоценный выдержанный бренди на свой лацкан. Его темные глаза, привыкшие смотреть на мир с ленивым, скучающим презрением, мгновенно сузились до опасных щелей. В Лондоне было немного смельчаков, рисковавших прикасаться к нему без прямого разрешения, и большинство из них потом долго лечили сломанные пальцы.       Но Обер-камергер был в состоянии глубокого аффекта, граничащего с безумием. В этот миг он не видел перед собой графа Равенсворта, самого опасного повесу Лондона. Он не видел ни хищного блеска в его глазах, ни циничной усмешки. Он видел лишь спасительное тело во фраке, стоящее ровно в двух шагах от катастрофы, — живой манекен, который можно швырнуть в пробоину тонущего корабля.       — Милорд! — прошипел распорядитель, брызгая слюной, и его лицо, обычно серое от канцелярской пыли, сейчас было покрыто багровыми пятнами животного ужаса. Его пальцы вцепились в рукав дорогого фрака Александра с такой отчаянной силой, с какой утопающий в шторм хватается за скользкий обломок мачты. — Строй рассыпается! Вы видите?! Это катастрофа!       Он судорожно дернул головой в сторону центра зала, где, словно одинокий маяк посреди бушующего моря, застыла хрупкая фигурка в белом.       — Её Величество смотрит! — голос камергера сорвался на визгливый, истеричный шепот, от которого у Александра заныли зубы. — Немедленно! Встаньте в пару, во имя всего святого, или мы все отправимся в немилость! Вы понимаете? Это конец карьеры! Конец всему!       Александр застыл, словно превратился в одну из мраморных колонн, подпирающих своды дворца.       На мгновение вокруг них образовался плотный, звенящий вакуум тишины, в котором был слышен лишь тяжелый хрип распорядителя. Джулиан Клиффорд, наблюдавший за этой сценой с расстояния десяти ярдов, готов был поклясться на Библии, что видел, как в темных, обычно скучающих глазах Равенсворта вспыхнул и разгорелся настоящий убийственный огонь.       Александр был в бешенстве. Ярость, горячая и удушливая, ударила ему в голову. Его — графа Равенсворта, человека, который презирал этикет, ненавидел танцы и публично поклялся никогда не надевать брачное ярмо — сейчас пытались использовать как бездушный реквизит. Как затычку для дыры в паркете. Как безвольную куклу, которую можно швырнуть на сцену, чтобы ублажить взор молодой женщины на троне и спасти геометрию кадрили.       Первым, самым естественным и сладким его порывом было выплеснуть остатки выдержанного бренди прямо на крахмальную манишку этому безумцу, развернуться на каблуках и уйти, хлопнув дверью так, чтобы задрожали подвески на люстрах. Пусть весь этот лицемерный, насквозь прогнивший цирк горит синим пламенем. Пусть они захлебнутся в своем протоколе.       Его рука с бокалом уже дернулась.       Но затем он посмотрел поверх лысеющей, трясущейся головы камергера.       И встретился взглядом с Ней.       Он увидел Королеву Викторию. Её маленький, суровый силуэт на троне казался высеченным из гранита. В этом зале, полном шума и блеска, она была единственной реальностью. Она смотрела прямо в их сторону — не мигая, не выражая эмоций, с тем пугающим спокойствием хищника, который точно знает, что жертве некуда деться.       Холодный рассудок, дремавший под слоем алкоголя и гнева, мгновенно протрезвил Александра. Отказ сейчас, после того как на него публично указал пальцем королевский распорядитель, будет истолкован не как светская дерзость или эксцентричная выходка богача. Это будет расценено как открытый бунт против Короны. Это был тот самый редкий сорт скандала, который не развлекает салоны, а уничтожает судьбы — лишает древних поместий, аннулирует титулы и навсегда закрывает двери всех приличных клубов от Сент-Джеймса до Пэлл-Мэлл.       Даже его легендарный цинизм имел границы, четко очерченные инстинктом самосохранения. Он мог играть с огнем, но не собирался сгорать заживо ради минуты гордыни.       — Проклятье, — одними губами, беззвучно выдохнул Александр, и в этом слове было больше яда, чем во всем арсенале Борджиа.       Он с глухим, тяжелым стуком, едва не разбив тонкое венецианское стекло в крошево, поставил свой бокал на ближайший пьедестал, прямо к подножию мраморного бюста какого-то давно умершего монарха, который, казалось, насмешливо взирал на его капитуляцию.       — Если вы еще раз коснетесь моего рукава, Стивенс, — произнес он тихим, ледяным тоном, который был страшнее любого крика. Распорядитель, словно обжегшись, мгновенно разжал пальцы и в ужасе отшатнулся. — Я позабочусь о том, чтобы вы до конца своих дней распоряжались только чисткой конюшен в моем самом дальнем йоркширском поместье. И поверьте, там очень много работы.       Александр резким, нервным движением одернул безупречный черный фрак, стряхивая с него невидимую пыль чужого прикосновения. За долю секунды его лицо изменилось: гримаса отвращения исчезла, уступив место непроницаемой, гладкой маске высокомерного безразличия. Но под этой фарфоровой коркой бурлила кипящая, темная ярость.       Он сделал шаг вперед — из спасительной бархатной тени колонны под безжалостный, перекрестный огонь сотен глаз. Он шел в центр зала не танцевать. Он шел, чтобы заткнуть этот чертов балаган, как затыкают пробоину в трюме, и покончить с этим унизительным фарсом как можно скорее.       Александр двигался быстро, размашисто, нарушая плавный ритм придворной походки. Он резко сократил дистанцию и встал напротив неё — высокая, темная, подавляющая фигура.       Он понятия не имел, кто она такая. Он даже не потрудился взглянуть ей в лицо. Для графа Равенсворта эта девушка была лишь размытым пятном белого муслина, безликой «статистической единицей» в бесконечном уравнении светского сезона. Она была пустой графой в протоколе, которую нужно было заполнить, чтобы не расстроить Её Величество. Очередная дебютантка с влажными от страха ладонями, дрожащими губами и пустотой в глазах, которая, несомненно, уже мысленно примеряет его фамильные рубины.       Дирижер взмахнул палочкой. Смычки замерли над струнами.       Александр, демонстративно нарушая священный закон бальной залы, не стал тратить время на учтивый поклон. Вместо этого он сделал выпад и жестко, почти грубо перехватил её ладонь, висевшую в воздухе. Его пальцы были сухими и горячими, но сама хватка — холодной, стальной и пугающе деловитой. Это было прикосновение не кавалера, а конвоира.       Он рывком притянул её к себе, вставая в позицию, и наклонился к самому её уху.       — Не смотрите на меня так, словно увидели призрака, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, едва шевеля губами. Со стороны это выглядело как интимная светская любезность, но в его голосе сочился яд. В его темных глазах, встретившихся с её испуганным взглядом, плескалось откровенное раздражение человека, которого оторвали от любимого дела ради уборки мусора. — Я здесь не по своей воле. Распорядитель решил, что я — лучшая затычка для дыры в его драгоценном, треклятом строю. Так что давайте просто сделаем это.       Виктория вздрогнула всем телом, словно от удара хлыстом. Но это была дрожь не столько от страха, сколько от шока перед неприкрытой грубостью, которая прозвучала так буднично, так обыденно посреди этого храма вежливости. Она инстинктивно, рывком попыталась высвободить ладонь из его захвата, но это было всё равно что пытаться разжать стальной капкан. Он держал её руку не больно, но с абсолютной, непререкаемой твердостью.       — Мой партнер... — выдохнула она сбивающимся, дрожащим голосом, отчаянно пытаясь заглянуть за его широкое плечо, чтобы отыскать спасительную золотистую макушку в море голов. — Лорд Себастиан... Он должен был...       — Ваш партнер, кем бы он ни был — святым, героем или самим Принцем-консортом, — пропустил свой выход, — цинично, с холодной, режущей интонацией оборвал её Александр. — Для этого зала он сейчас мертв. Теперь вы застряли со мной. И я советую вам улыбаться, миледи. Улыбайтесь так, словно это лучший момент вашей жизни, иначе нас обоих сошлют в Тауэр за оскорбление эстетических чувств Королевы своим кислым видом.       В этот момент грянула музыка. Оркестр взял первый стремительный аккорд, и воздух наполнился энергичными звуками вальса Штрауса-отца.       Александр, не давая ей ни секунды на осознание, властно положил правую руку на её талию — чуть более властно, чем требовала формальная учтивость, и Виктория физически ощутила жесткость его пальцев сквозь шелк и китовый ус корсета. Это было прикосновение не партнера, а хозяина положения — ровно настолько жесткое, чтобы полностью, безраздельно контролировать каждое её движение, каждый вдох.       Они сорвались с места.       Виктория внутренне сжалась в комок, зажмурившись на долю секунды. Она ожидала катастрофы. Она ждала, что он, пьяный и грубый, сейчас наступит ей на подол, собьется с ритма или начнет вести себя вызывающе, как и положено главному распутнику и скандалисту Лондона.       Но произошло обратное.       Александр вел безупречно.       В его движениях не было ни грамма души, ни капли тепла или страсти — это был чистый, рафинированный, пугающий в своем совершенстве автоматизм потомственного аристократа. Того самого, которого с пяти лет в холодных бальных залах родовых поместий муштровали лучшие, самые безжалостные танцмейстеры Европы.       Его сознание могло презирать этот танец, но его тело знало вальс лучше, чем он сам того хотел. Мышечная память работала безотказно, как дорогой часовой механизм. Он двигался с ленивой, но смертоносной точностью хищника в своей стихии, легко, почти небрежно маневрируя между другими парами, ни разу не задев даже края чужого платья.       При этом он был абсолютно, пугающе холоден. Отстранен, как мраморное изваяние, которое магией заставили двигаться. Его скучающий взгляд был направлен демонстративно поверх её головы — он скользил по золоченой лепнине на потолке, пересчитывал хрустальные подвески на люстрах, изучал лица скучающих матрон у стен — он смотрел на что угодно, только бы не видеть свою партнершу. Всем своим видом, каждым поворотом головы он транслировал одну-единственную, кричащую мысль: «Этот танец для меня — изощренная пытка, бессмысленная трата времени, и я считаю секунды до того момента, когда смогу разжать пальцы и забыть о вашем существовании».       И именно это — это великое, нескрываемое равнодушие — внезапно подействовало на Викторию как ушат ледяной воды, вылитый на человека в истерике.       Липкий, душный страх, сковывавший её легкие и мешавший дышать, вдруг исчез, растворился без следа. В голове прояснилось. Она вдруг кристально ясно поняла: он не собирается её соблазнять. Он не играет с ней, как сытый кот с глупой мышью, о чем предупреждали все романы и наставления матери. Ему на неё плевать. Глубоко, искренне и совершенно.       Она для него не жертва, на которую стоит тратить силы и обаяние. Она — обуза. Необходимое зло. Досадная помеха между ним и бокалом бренди.       Это открытие принесло странное, почти пьянящее чувство свободы, от которого у неё закружилась голова сильнее, чем от вальса. Ей не нужно было притворяться, не нужно было пытаться понравиться или соответствовать его ожиданиям. Ей не нужно было бояться за свою честь, потому что она была ему неинтересна. Перед ней был человек, который ненавидел этот бал, этот пафос и эту музыку. Они были не парой влюбленных, а товарищами по несчастью, закованными в одну цепь этикета.       Виктория выдохнула и расслабилась. Напряжение ушло из плеч, спина выпрямилась не по принуждению, а от облегчения. Её движения, до этого скованные и деревянные, вдруг стали легкими, естественными, текучими. Она перестала быть испуганной куклой, которую волокут по паркету, и интуитивно подстроилась под его уверенный, жесткий, но безупречный ритм. Она доверилась его технике, позволив ему вести, и танец мгновенно преобразился.       Александр, чья рука лежала на её талии, почувствовал это изменение тактильно. Он ощутил, как «деревянная кукла» в его руках, которая только что дрожала и спотыкалась, вдруг ожила, обрела вес и грацию. Она перестала виснуть на нем и начала танцевать.       Удивленный, он на мгновение опустил взгляд с потолка на лицо девушки. Он ожидал увидеть привычное, надоевшее до тошноты выражение: либо благоговейный, щенячий трепет перед его титулом, либо липкий, кокетливый призыв, обещающий всё и сразу.       Но он увидел совсем не то, что ожидал. Вместо влажного блеска обожания или липкого страха, он встретил чистый, сосредоточенный взгляд. В её глазах не было ни капли интереса к его персоне — ни к его легендарному богатству, ни к его порочной репутации. Она смотрела на него так, как смотрят на неизбежное погодное явление — с терпением, но без восторга.       — Вы перестали дрожать, — заметил он сухо, чуть склонившись к её уху. Его дыхание, пахнущее крепким бренди, обожгло её кожу, но тон был еще более жгучим. — В чем дело, миледи? Решили, что страшный граф Равенсворт не так уж опасен, как пишут в желтых газетах? Или ваш маленький хорошенький ум уже занят подсчетами? Прикидываете, насколько этот скандальный танец повысит вашу цену на завтрашнем брачном рынке?       Это была провокация. Грубая, отработанная годами проверка, которой он, словно кислотой, проверял всех новых знакомых. Обычно после таких слов девушки либо заливались краской стыда, либо начинали лепетать оправдания, выдавая свою корысть.       Виктория медленно подняла на него взгляд. В глубине её голубых глаз он с искренним удивлением заметил искорку спокойной, усталой, почти взрослой иронии.       — Ни то, ни другое, милорд, — тихо ответила она. Её голос больше не дрожал, в нем появилась твердость стали, прошедшей закалку огнем. — Я не думаю о цене. И я перестала дрожать лишь потому, что внезапно поняла одну простую вещь: вам этот танец нужен еще меньше, чем мне.       Александр чуть сбился с безупречного ритма — всего на долю секунды, незаметную для сотен зрителей, но ощутимую для них двоих, связанных тесным контактом рук. Эта фраза, произнесенная с такой обезоруживающей прямотой, пробила брешь в его броне скуки.       — Вот как? — он усмехнулся, но эта усмешка впервые коснулась его глаз. В них промелькнула тень настоящего, живого интереса, словно он нашел золотую монету в куче дорожной пыли. — Какая проницательность. Обычно дебютантки готовы перерезать друг другу глотки веерами за возможность вальсировать со мной. Разве вы не мечтаете стать героиней завтрашних сплетен? Разве вам не льстит быть «избранницей» Равенсворта?       — Я мечтаю лишь о том, чтобы этот вальс закончился, музыка смолкла, и я могла вернуться к тому, кого действительно выбрала, — парировала Виктория.       Она произнесла это глядя ему прямо в глаза. В её словах не было ни грамма кокетства, ни попытки набить себе цену. Это была простая, убийственная в своей чистоте честность.       — Вы танцуете безупречно, милорд. Возможно, лучше всех в этом зале. Но вы — не он. И никогда им не станете.       Она произнесла это без тени вызова, не пытаясь его уколоть. Это была просто сухая констатация факта, как замечание о том, что на улице идет дождь.       Александр внимательно посмотрел на неё — впервые за эти бесконечные минуты по-настоящему. Пелена его собственного снобизма спала. Он увидел перед собой не размытое «пятно белого муслина», не безликую куклу из маминой гостиной, а живого человека. Он увидел тонкие, нервные черты лица, упрямый, чуть вздернутый подбородок, говорящий о характере, и глаза, в которых читалась искренняя, глубокая тревога. Но это была тревога не о том, как понравиться графу. Это была скорбь по какому-то её собственному, рухнувшему плану, в котором ему, Александру Равенсворту, места не было вовсе.       В её взгляде отсутствовал тот липкий, расчетливый блеск, который он научился распознавать безошибочно, как фальшивую монету. Она не хотела за него замуж. Она не мысленно примеряла его фамильные диадемы. Она не видела в нем главный трофей сезона.       Для этой юной леди он, со всем своим баснословным состоянием и титулом, был просто досадной помехой. Неожиданным стихийным бедствием. «Импровизацией», которая разрушила её идеальный вечер.       В груди Александра, там, где обычно царили холод и глухая оборона, вдруг разлилось незнакомое, давно забытое чувство облегчения. Словно с него сняли тесные, давящие латы. Ему стало... спокойно. Впервые за долгое время он почувствовал себя в безопасности рядом с женщиной – юной девушкой.       — Не он, — эхом повторил Александр. Ледяная броня в его голосе треснула, и сквозь трещину просочилась усталая, человеческая искренность. — И слава Богу. Слава Богу.       Он чуть ослабил железную хватку на её талии. Его пальцы перестали быть тюремными решетками, позволив ей дышать свободнее, но продолжали надежно вести в танце. Его взгляд перестал блуждать по потолку в поисках спасения и остановился на её лице. Теперь в темных глазах графа не было ни скуки, ни того хищного, оценивающего интереса, которым награждают красивых лошадей или доступных женщин.       В них читалось уважение опытного игрока, который неожиданно для себя встретил за карточным столом достойного партнера, не пытающегося жульничать.       — В таком случае, давайте просто переживем эти три бесконечные минуты с достоинством приговоренных к казни, — предложил он, и его тон изменился. Из него ушли сталь и холод, уступив место спокойной, почти дружеской интонации. — Раз уж мы оба здесь заложники обстоятельств, предлагаю заключить временное перемирие. Условия просты: я гарантирую, что не отдавлю вам ноги и доставлю к финалу в целости, а вы... скажем так, делаете вид, что не замечаете отчетливого запаха французского бренди, исходящего от вашего кавалера. Идет?       Виктория подняла глаза. На её лице, уставшем от напряжения, дрогнули уголки губ. Это была не та приклеенная, сахарная улыбка дебютантки, которую она тренировала перед зеркалом, а настоящая, живая, едва уловимая улыбка сообщницы.       — Идет, — выдохнула она, и это слово прозвучало как скрепление печати на секретном договоре.       Они продолжали кружиться по паркету, и для всего зала, для сотен жадных глаз, это выглядело как безусловный триумф новой фаворитки. Казалось, сам воздух вокруг них искрился от романтики. Но только они двое знали правду: в этом танце, в этом тесном соприкосновении рук не рождалась любовь. В нем рождалось нечто куда более редкое и опасное для лицемерного светского общества — честное понимание двух людей, которые на мгновение позволили себе роскошь увидеть друг друга без масок.       Тем временем зал, мгновение назад хранивший почтительное, ошеломленное молчание, начал оживать.       Тишину нарушил звук, похожий на тревожный шелест сухой листвы в лесу перед началом бури. Это был шепот. Он рождался за расписными веерами, перелетал от одной группы гостей к другой, множился, отражался от стен и крепчал, пока не превратился в единый, осязаемый гул, перекрывающий даже музыку оркестра.       — Вы видите это? — яростно шипела леди с тремя страусиными перьями в высокой прическе, толкая локтем свою соседку. — Равенсворт танцует!       — Невероятно... — вторила ей другая, не в силах оторвать лорнет от пары. — Он не выходил на паркет уже три сезона! Он клялся, что скорее застрелится, чем будет вальсировать!       — Значит, заметка не лгала! — подхватил кто-то третий с придыханием, в котором смешались зависть и восторг. — Помните? «Неукротимый лорд Р. наконец сделал свой выбор». Боже милостивый, мы думали это шутка, но это Клиффорд! Кто бы мог подумать, что он, отвергавший герцогинь, клюнет на эту... бледную невинность?       Для света, вечно голодного до драм и сенсаций, картина была кристально, ослепительно ясна: скандальный граф, годами презиравший условности, наконец-то, на глазах у всех, публично выделил фаворитку. Никто из сотен гостей не заметил (или предпочел не заметить) судорожной руки Распорядителя, минуту назад вцепившейся в графский рукав.       Они видели лишь то, что хотели видеть: высокую, опасную темную фигуру, властно кружащую в вальсе хрупкую девушку в сияющем белом. Этот резкий визуальный контраст между его мрачной, почти демонической репутацией и её светящейся чистотой действовал на пресыщенную публику гипнотически. Это была классическая сказка о Красавице и Чудовище, но разыгранная не на театральных подмостках, а здесь и сейчас. Это была романтика на грани фола, от которой у дам перехватывало дыхание.       Но для Джулиана Клиффорда происходящее было не романтическим спектаклем. Это был его личный ночной кошмар, внезапно обретший плоть и кровь посреди королевского дворца.       Он стоял у самого края танцевальной зоны, и его побелевшие пальцы так сильно сжимали толстый бархатный шнур ограждения, перекручивая золотые кисти, что тот грозил лопнуть с минуты на минуту. Джулиан больше не слышал музыки и восторженного, глупого шепота дам вокруг. Этот шум померк, заглушенный совсем другим звуком.       В его ушах, накладываясь на ритм вальса, звучал хриплый, пропитанный дорогим джином и табаком смех Александра Равенсворта. Воспоминание ударило в голову запахом прокуренного полумрака закрытого кабинета в клубе «Белый Олень».       Он слишком хорошо помнил их ночные разговоры. Он знал, что Алекс на самом деле думает о женщинах, когда сбрасывает маску светского льва.       «Они всего лишь красивые безделушки, Джулиан, — звучал в памяти ленивый, тягучий голос графа, пока тот разглядывал бокал на свет. — Фарфоровые куклы с пустыми головами и жадными сердцами. Бери их, пока они блестят и не требуют ничего, кроме денег. И выбрасывай без жалости, как только они начинают требовать душу. Потому что души у нас с тобой более нет, мой друг, а у них её не было изначально».       Джулиан знал истинный цинизм Равенсворта. Он видел ту холодную, выжженную дотла пустоту внутри этого человека, черную дыру, которую тот годами безуспешно пытался залить алкоголем, азартными играми и бесконечной чередой случайных, бессмысленных связей.       И теперь этот человек — этот хищник, для которого не существовало ничего святого, — держал в своих руках его сестру. Ту самую руку, которая вчера сжимала талию портовой шлюхи, сегодня лежала на шелке платья его Тори.       Джулиан видел, как рука Алекса лежит на талии Виктории — уверенно, по-хозяйски, словно он имел на это полное право. Черная перчатка графа на фоне белоснежного, девственного шелка платья казалась Джулиану грязным пятном, ожогом, который не смыть. Он видел, как Равенсворт, нарушая все границы дозволенного, наклоняется к самому лицу девушки, что-то шепча ей на ухо. И от этой интимности, от того, как легко Алекс вторгся в личное пространство его сестры, у Джулиана перехватило дыхание.       — Только посмей... — прорычал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри, в солнечном сплетении, закипает темная, тяжелая, удушливая ярость. — Только посмей обидеть её, Алекс. Только посмей произнести одну из своих грязных шуточек. И я клянусь, я забуду всё. Забуду, что мы пили на брудершафт, забуду, что ты спасал меня от долгов. Я не буду вызывать тебя на благородную дуэль. Я просто пристрелю тебя, как бешеную собаку, прямо на выходе из клуба.       Его налитый кровью взгляд метнулся в сторону Обер-камергера.       Сэр Томас Стивенс, этот старый напыщенный дурак, стоял у колонны, промокая батистовым платком лоб. Он сиял тупым самодовольством чиновника, который успешно закрыл отчет. Он был явно доволен тем, что «залатал дыру» в строю первым попавшимся под руку мужчиной, даже не понимая, кого именно он швырнул к беззащитной дебютантке.       Джулиан, глядя на его блаженное лицо, дал себе страшную клятву. Он найдет способ отравить жизнь этому человеку. Подсыпать слабительное в его утренний кофе, как они делали в колледже, казалось теперь слишком мягкой, детской местью. Нет. За то, что он бросил Викторию, как кусок мяса, в лапы главного хищника Лондона, Стивенс заслуживал полного уничтожения. Джулиан решил, что раскопает все его грехи, найдет все ошибки в счетах и добьется, чтобы этот идиот закончил свои дни в долговой тюрьме, опозоренный и забытый.       В другом конце зала, словно черная королева на шахматной доске, в плотном окружении своей свиты стояла маркиза Пенелопа Вейн.       Её напудренное лицо оставалось безупречно спокойным — это была та самая непроницаемая светская маска, которую не могла пробить даже катастрофа библейского масштаба. Ни один мускул не дрогнул на её щеке. Но её глаза... Если бы взгляды имели физическую силу, Виктория Клиффорд уже упала бы замертво, пронзенная сотней невидимых кинжалов.       Пенелопа медленно, с сухим, резким хрустом, похожим на звук ломающейся кости, сложила свой веер.       Внутри неё бушевал пожар. План был идеален. Он был выверен до секунды. Унизить выскочку. Раздавить её публично. Заставить её стоять одной, жалкой и покинутой, в мертвой тишине центра зала под испепеляющим взглядом Королевы. Показать всему двору, что Клиффорды — это никто, пустое место, социальный мусор, который даже не стоит приглашения на танец. Это должно было стать концом их амбиций, финальной точкой в их жалкой попытке вернуться в свет.       А вместо этого она собственными руками подтолкнула девчонку в объятия самой завидной, пусть и самой порочной, партии Англии.       Вместо публичной казни, которую она так тщательно срежиссировала, Клиффорды сорвали банк. Они вытянули самую крупную карту в колоде, о существовании которой даже не смели мечтать.       — Идиот, — процедила она сквозь зубы, даже не удостоив взглядом стоящего рядом сына. Её губы, сжатые в тонкую линию, едва шевелились, но Персиваль, услышав этот ледяной тон, втянул голову в плечи. Он нервно, до дыр теребил белоснежную лайковую перчатку, уже понимая масштаб своей ошибки.       Вместо жалкого, душераздирающего зрелища публичного одиночества, которое должно было стать финальным гвоздем в крышку гроба их репутации, Виктория получила в партнеры графа Равенсворта. Человека, чье состояние, включающее угольные шахты на севере и половину доходных домов в Сити, превышало состояние самих Вейнов втрое. Человека, чье влияние, пусть и теневое, пугающее, заставляло министров нервничать, а должников — исчезать.       Да, он был скандален. Но в этом зале, пропитанном лицемерием, грандиозный скандал, оправленный в древний графский титул и золото, ценился куда выше, чем пресная, скучная, никому не интересная добродетель.       — Она должна была стать посмешищем, — прошептала Пенелопа, и в её голосе звенела сталь, готовая резать стекло. — А стала сенсацией.       Она перевела тяжелый, немигающий взгляд на свою дочь, леди Кэтрин. Та, забыв о приличиях, смотрела на танцующую пару широко распахнутыми глазами, полными робкого, девичьего восхищения. Для юной Кэтрин это была ожившая сказка, мрачная романтика, от которой замирало сердце.       Пенелопа резко, больно сжала руку дочери выше локтя, заставляя ту вздрогнуть и опустить глаза.       — Не смей пялиться, Кэтрин, — прошипела маркиза. — Это дурной тон — с таким восторгом смотреть на то, как глупая девица губит свою репутацию в объятиях известного распутника. Запомни этот урок: вот так выглядит падение.       Но Пенелопа знала: это ложь. И эта ложь горчила на языке. Репутация Виктории не погибла. Напротив, она только что, на глазах у всего двора, взлетела на недосягаемую высоту, став объектом интереса самого опасного и недоступного мужчины Лондона. И этот неожиданный альянс делал «бледную моль» Клиффорд врагом куда более серьезным и непредсказуемым, чем раньше.       В этот момент последний, долгий аккорд вальса растаял в воздухе, словно дым от погасшей свечи, оставив после себя звенящую тишину.       Для Виктории этот затихающий звук прозвучал не как облегчение, а как сухой выстрел стартового пистолета, возвещающий конец перемирия. Хрупкая магия момента, когда она чувствовала себя защищенной циничной, непробиваемой уверенностью своего партнера, развеялась мгновенно, оставив её одну перед лицом проснувшейся толпы.       Александр Равенсворт остановился ровно в ту секунду, когда смычок скрипача оторвался от струны. Он не стал задерживать её руку в своей ладони ни на мгновение дольше, чем того требовал неумолимый ритм музыки. Его пальцы разжались резко, сухо, почти с нескрываемым физическим облегчением, словно он наконец-то смог сбросить с себя тяжелую, неудобную ношу.       — Adieu, — бросил он коротко, не глядя ей в лицо.       Он отвесил сухой, безупречно выверенной по геометрии, но абсолютно пустой внутри поклон. В этом жесте не было ни уважения, ни тепла — только автоматизм придворной машины.       В его темных глазах уже не было того живого, ироничного проблеска интереса, что возник во время их короткого диалога. Там, как и прежде, стояла глухая, непробиваемая стена скуки и острое, пульсирующее желание сбежать. Он не спросил её имени, хотя этикет обязывал. Он не предложил проводить её к матери или принести напиток. Для графа Равенсворта этот эпизод — досадная случайность, сбой в программе вечера — был закрыт, перечеркнут и забыт.       Прежде чем Виктория, ошеломленная этой переменой, успела сделать ответный реверанс, он уже развернулся на каблуках. Ловко, по-кошачьи лавируя между застывшими в поклонах парами, он начал стремительно удаляться. Он растворялся в пестрой толпе, словно тень, ускользающая от света, — быстрый, темный силуэт, прорезающий море шелка и бархата. Он уходил, не оглядываясь, явно намереваясь добраться до выхода или хотя бы до курительной комнаты раньше, чем «драконы в тюрбанах» — матушки дебютанток — успеют оправиться от шока и перегруппироваться для новой атаки на завидного холостяка.       Виктория снова осталась одна в центре огромного, сияющего зала.       Но теперь это было совсем другое, пугающее своей новизной одиночество.       Если в начале танца, пять минут назад, она была жертвой — жалкой, брошенной фигуркой, которую жалели добряки и презирали снобы, — то теперь она превратилась в загадку. В феномен. Сотни глаз, еще недавно скользивших мимо, теперь впивались в неё с липким, жадным любопытством. Она чувствовала себя редким зверем, которого только что выпустили из клетки на арену цирка.       Шепот, стихший было во время танца под гипнозом музыки, снова начал нарастать. Он поднимался от стен, от групп кавалеров, от лож, грозя превратиться в настоящий шторм сплетен, который накроет её с головой.       Её колени, скрытые пышными юбками, предательски дрогнули, грозя подогнуться. Тот спасительный адреналин, который держал её спину прямой, как струна, стремительно уходил, оставляя после себя звенящую пустоту и холодный, липкий страх.       Что она наделала? Осознание накрыло её ледяной волной. Она только что, на глазах у Королевы и всего двора, танцевала вальс с самым скандальным, самым опасным человеком Лондона. Без официального представления. Без разрешения родителей. Без благословения. Она нарушила неписаный кодекс, и теперь, когда его широкая спина исчезла в толпе, она осталась одна расплачиваться за этот безумный танец.       В этот самый момент, когда Виктория, оглушенная нарастающим гулом, была готова малодушно опустить глаза, сжать плечи и, нарушая этикет, сбежать в спасительную тень гардеробной, тишину разрезал резкий, сухой щелчок.       Это с треском захлопнулся веер в руках Королевы.              Звук был негромким — всего лишь удар слоновой кости о слоновую кость, — но в уникальной акустике Тронного зала он подействовал как выстрел стартового пистолета или приказ «смирно», отданный генералом на плацу. Эффект был мгновенным. Шепот, который секунду назад был похож на рой потревоженных пчел, оборвался, словно перерезали горло. Сотни шей вытянулись, все головы, как подсолнухи к солнцу, синхронно повернулись к возвышению.       Королева Виктория медленно, с достоинством, не терпящим суеты, поднялась со своего трона. Несмотря на свой невысокий рост, в этот миг она казалась гигантом. Она сделала шаг вперед, к самому краю бархатного помоста, и её взгляд — тяжелый, немигающий взгляд Ганноверов — уперся прямо в одинокую фигурку юной Клиффорд.       Затем она медленно повернула голову к герцогине Бофорт. Беатрис стояла ни жива ни мертва, до белизны в костяшках сжимая в руке кружевной платок и мысленно прощаясь со своим положением при дворе. Она ждала удара.       — Беатрис, — голос молодой монархини был ровным, лишенным эмоций, но разносился по залу с удивительной, ледяной четкостью, достигая самых дальних углов. — Вы видели это?       Герцогиня судорожно, со всхлипом вдохнула, готовясь принять публичный выговор и, возможно, попытаться защитить свою несчастную протеже, но Королева продолжила. И вдруг в её тоне, вместо ожидаемого гнева, зазвучали неожиданные, металлические нотки одобрения:       — Какая поразительная выдержка.       Она обвела взглядом притихший зал, словно бросая вызов каждому сплетнику.       — Любая другая девица на её месте разрыдалась бы, устроила сцену и убежала, потеряв партнера и опозорив нас всех истерикой, которая так свойственна нынешнему поколению. Но эта юная леди... — Королева сделала паузу, весомую, как золотая монета. — Она сохранила достоинство там, где многие мужчины, присутствующие здесь, потеряли бы лицо. Она не позволила хаосу разрушить порядок. Она спасла этот танец.       По залу пронесся единый, потрясенный вздох. Это была индульгенция.       Вейны, стоявшие плотной группой у высокого окна, замерли, словно их ударило молнией. Пенелопа Вейн побледнела так сильно, что румяна на её щеках стали похожи на клоунский грим. Она выглядела так, словно проглотила лимон целиком, вместе с кожурой, и теперь пыталась улыбаться сквозь кислоту. Её идеальный план рухнул, разбившись о железный характер Королевы, которая предпочла стоицизм скандалу.       Королева вновь посмотрела на Викторию. Её лицо чуть смягчилось, хотя глаза оставались серьезными. Она подняла руку и властно поманила девушку пальцем.       — Подойдите, милая.       Виктория, чувствуя себя так, словно идет по тонкому, натянутому канату над бездонной пропастью без страховки, сделала первый шаг. Её ноги казались ватными, а платье — свинцовым. Она пересекла разделяющее их пространство, чувствуя спиной сотни взглядов, в которых презрение сменялось завистью.       Приблизившись к подножию трона, она плавно опустилась в глубоком, технически безупречном придворном реверансе, склонив голову так низко, как только могла.       В этой тишине её собственное сердце билось о ребра так громко и гулко, что ей казалось, этот бешеный стук слышен всему двору, от лакеев у дверей до самой Королевы.       — Поднимите голову, — чуть мягче, но с той же стальной интонацией произнесла Королева. В её голосе прозвучало нечто личное, словно она делилась секретом выживания на троне. — Вы напомнили мне сегодня кое-что крайне важное, о чем многие в этом зале предпочли забыть. Истинное благородство — это не громкие титулы, не гербы на каретах и не безупречная, на бумаге, родословная. Это умение держать спину прямой, даже когда почва уходит из-под ног, а всё вокруг идет не по плану и рушится в тартарары. Это способность смотреть в лицо катастрофе и не моргать.       Королева чуть наклонилась вперед, и тень от её тяжелой бриллиантовой диадемы упала на лицо девушки, словно благословение или печать.       — Я видела здесь много красивых платьев и много испуганных глаз. Но вы... — Она сделала паузу, взвешивая каждое слово. — Вы — настоящий, неограненный Бриллиант этого вечера. И я рада, что вы сияете при моем дворе.       Эти слова упали в тишину Тронного зала как тяжелые, полновесные золотые монеты, брошенные на мраморный пол. Звук их падения был окончательным.       Вердикт был вынесен. Он был абсолютным, священным и обжалованию не подлежал. То, что пять минут назад было поводом для насмешек — одиночество, странный танец, — теперь, по воле монарха, стало эталоном поведения.       Зал взорвался. На этот раз не ядовитым шепотом, а волной почтительного, восторженного гула и аплодисментов. Лицемерие света сработало мгновенно: те, кто желал Виктории провала, теперь тянули шеи, чтобы запомнить детали её платья.       Герцогиня Беатрис Бофорт, мгновенно преобразившись из бледной, испуганной наблюдательницы в сияющего триумфатора, не потеряла ни секунды. Она шагнула к Виктории и взяла её под руку с видом гордой собственницы, нашедшей и огранившей величайшее сокровище Британской империи. Всем своим видом она говорила: «Это моя протеже. Это мой выбор. Я знала это с самого начала».       — Лорд Себастиан! — громко, властно позвала она сына, и её голос, полный нетерпения, прорезал овации. — Где же он?       Толпа, повинуясь инстинкту, расступилась, образуя коридор.       В этот коридор, задыхаясь, влетел Себастиан Бофорт. Он наконец вырвался из цепкого, «дружеского» плена извиняющихся джентльменов свиты Вейна, буквально растолкав их локтями. Он пробился в первый ряд, но...       Он опоздал.       Его лицо, обычно благородно-бледное, было красным от унижения, бега и бессильной ярости. Прическа сбилась. а на безупречном белом жилете расплывалось уродливое темное пятно, напоминающее кляксу на чистом листе репутации. Он выглядел растрепанным, жалким и совершенно потерянным.       Он замер, глядя на картину перед собой.       Он видел Викторию, стоящую на возвышении рядом с его торжествующей матерью и самой Королевой. Она была недосягаема. Она сияла холодным, чистым светом, как звезда, до которой невозможно дотянуться рукой. Она была центром вселенной.       Но он — её официальный кавалер, её будущий жених — не был тем, кто привел её к этому триумфу. Его там не было.       Её спас другой. Тот, чье имя было синонимом греха. Тот, кого Себастиан презирал и кому тайно завидовал. Пока «святой» Бофорт оттирал пятна в углу, «грешник» Равенсворт возвел её на трон.       Себастиан, все еще тяжело дыша после своей унизительной борьбы с толпой, наконец встретился взглядом с Викторией. В её глазах, синих и бездонных, он искал испуг и растерянность. Он ожидал увидеть «девушку в беде», которую рыцарь должен утешить.       Но он увидел там лишь пугающую, холодную глубину.       Это была усталая, взрослая мудрость человека, который только что в одиночку пережил шторм и выжил на обломках корабля, пока капитан спасался бегством. В её взгляде не было упрека — это было бы легче перенести. В нем было снисхождение. И это осознание обожгло Себастиана сильнее, чем бордовое пятно пунша на его груди. Она переросла его за один танец.       Артур Клиффорд, наблюдавший за этой сценой из густой, безопасной тени колонны, медленно, с хрипом выдохнул воздух, который, казалось, удерживал в легких последние десять минут. Его напряженные плечи опустились под тяжестью сюртука.       Они победили.       Безумный, отчаянный план матери, который держался на соплях и молитвах, сработал, пусть и самым невероятным, гротескным образом. Имя Клиффордов было не просто спасено — оно было вознесено на пьедестал. Тот, кто присылал им письма с угрозами, тот невидимый кукловод, дергающий за ниточки их семейных тайн, теперь десять раз подумает, прежде чем тронуть семью новой фаворитки Королевы... По крайней мере, пока сияет это солнце.       Но, глядя на сестру, которую сейчас сжимала в объятиях герцогиня и вокруг которой смыкалось плотное, удушливое кольцо льстецов, Артур чувствовал не радость триумфатора, а холодную, липкую тревогу, ползущую по позвоночнику.       Он перевел мрачный взгляд на пустой, темный дверной проем, в котором минуту назад исчез силуэт графа.       — Она спасена, — тихо, почти одними губами произнес он, обращаясь к стоящему рядом Джулиану, чье лицо напоминало посмертную маску. — Мы выиграли время. Но цена этому — публичный танец с Дьяволом.       Джулиан молчал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он знал, что Алекс Равенсворт ничего не делает просто так. Даже если сейчас это выглядело как благородный порыв или случайность, счет будет предъявлен.       — И теперь на её хрупких плечах лежит титул «Бриллианта сезона», который тяжелее любых кандалов каторжника, — продолжил Артур. — Отныне каждый её шаг, каждый вздох будет под прицелом. Она не имеет права на ошибку. Оступиться сейчас — значит рухнуть с высоты, на которую мы её сами же и затолкали.       Виктория продолжала улыбаться Королеве, делая очередной реверанс, но внутри неё, под жестким корсетом, сжимался ледяной комок, который не мог растопить даже жар тысяч свечей.       Слова «Бриллиант» и «Сокровище» звучали красиво лишь в сказках. В реальности они означали одно: она стала самой желанной добычей в лесу, полным волков. Она стала трофеем.       И внезапно, сквозь гул оваций, она почувствовала странное жжение на ладони — там, где еще минуту назад лежали горячие, сухие пальцы Александра Равенсворта. Это ощущение было реальным и пугающим. Словно он оставил на ней невидимую метку. Печать, которая говорила: «Ты вошла в мою игру».       Виктория подняла глаза и посмотрела поверх голов ликующей толпы, туда, где в темноте коридора исчез её спаситель. И в этот миг она кристально ясно поняла: музыка смолкла, но настоящий танец — танец на выживание — только что начался. И партнеры в нем будут куда опаснее, чем неуклюжие дебютанты.

***

https://drive.google.com/file/d/1-AAK6nn4DOszC-emlylJVY62Fyh_0etN/view?usp=sharing

https://drive.google.com/file/d/12McH6Q4erQj9VhYigSf_x8l4JGKmC9PK/view?usp=sharing