Часть 1

      Боль от ножа в спине могла чувствоваться острее, если бы не терялась в общем жаре тела, распалённого гневом и ненавистью. К дефектной девке Маки и её тупой, такой же убогой мамаше. Две суки, посягнувшие на путь, что для них закрыт.       Знал бы он об их предательстве и скудоумии — укусить кормящую руку хозяина, о, ему известно, как нагла может стать собака, познавшая чужую слабость милосердия, — размазал без раздумий, втирая кости дряхлой старухи и её выродка в землю. Срезал голову и выбросил подальше, чтобы на глаза не попадалась. Меньше бы лаяли.       Взамен за зубы, выбитые этой дрянью, на месте которых теперь заливались кровью пустоты. Наоя не мог даже сплюнуть гадкий сгусток с привкусом металла и кислоты, видимо, желудочной — сука так прошлась ему по лицу, что челюсть не закрывалась, и кровь вытекала сама. Какая-то поломанная баба без капли сил, пригодная лишь полы драить да жрать готовить, помалкивая, решилась унизить его.       И хватило же духу. Его жизнь закончится от рух недостойных, и это его единственное сожаление.       Он проклинает Маки. Проклинает. Проклинает. Проклинает.       Проклинает. Ω       Распахивая глаза, Наоя ничего не чувствовал. Ни ходящих ходором от дыхания зубов, ни переломанных костей, ни давления ножа под лопаткой — первые мгновения. Дальше был удар по голове, запустивший цвета и звуки вокруг, самым громким из которых был крик:       — Ну что ты медлишь?! Совсем безрукая!       Он повернул голову и увидел склонившуюся над ним старуху, до странного знакомую… Кажется, это была главная среди прислуги Дзенинов, но как? Стоило чуть больше понять происходящее, Наоя почувствовал нечто более выбивающее из колеи — не было рефлексов, а иначе как объяснить, что морщинистая жаба оставалась цела.       Только он хотел на неё замахнуться, чтобы напомнить её место, старая, имени которой он не помнил и запоминать не собирался, схватила его за закатанный рукав и со всей дури окунула в таз с водой, стоящий прямо перед Наоей и резко пахнущий щёлоком.       — Ты что себе позволяешь, полоумная? — шипела жаба, сместив руку с его локтя на шею. — Да что с тобой сегодня! И на что тебя младенцем не удушили, тупица.       Как бы Наоя ни пытался вырваться, ничего не получалось — тело оставалось поражающе слабым и не подчиняющимся, а глаза нестерпимо жгло. Когда сварливая старуха отпустила его, он тут же вынул лицо из таза, стараясь отдышаться, но и здесь Наою ждала пугающая — впервые — неожиданность: с водной глади на него в ответ смотрела щурящаяся от боли морда, далеко не симпатичная, но, что самое главное, морда несомненно женская.       Пока рядом продолжали доноситься отчитывания и недовольство, Наоя рассматривал то, что сейчас являлось им самим: простое, слегка туповатое лицо с лысоватыми бровями, широким носом и неровными зубами, проглядывающимися сквозь распахнутый от ужаса рот, до того широко, что уже с перебором — словно слишком натянутый сжавшимися веками. Это было невозможно.       Это даже не он.       Даже не изменённый, просто не он.       Что ещё хуже, Наоя не чувствовал и доли своей проклятой энергии, и будь она при нём в этот момент, он уничтожил бы всё. Всех и каждого, а в первую очередь незатыкающуюся блядь слева от него, снова тянущую ладонь для удара. На этот раз Наоя не пропустил его, ударяя первым — вложив все хилые силы в замах, которых хватило, чтобы жаба завалилась на спину.       — Ты..!       Больше её Наоя не слушал, решая разобраться потом — подвесит голой на дерево во дворе за ноги в назидание, например, — ведь первостепенно нужно понять, что тут, нахуй, происходит и вернуться в своё тело. Сильное, выносливое, быстрое, безупречное, в отличие от жалкого подобия на мужчину, в коем он оказался заперт.       Вылетая на улицу из, как он понял, прачечной, в которой бывал разве что ради того, чтобы запереть в ней особенно мозолящих глаза своим уродством служанок, Наоя направился к тренировочным площадкам Хэй. Жаба бежала следом, но так и не могла догнать, отчего-то перестав орать, заменив свой дребезжащий рёв на шипящие увещевания. То-то же, идиотка, уже не так смела с ним.       Горловина каппоги противно прилипла к шее, а разлохматившиеся волосы щекотали лоб и щёки, отчего Наоя ещё больше подстёгивался для скорого скандала. Кто-то уже должен был озаботиться его пропажей, доказать свою личность — легчайшая задача, всего-то рассказать информацию, не ведомую никому, кроме Наои и Наобито. А то, что от цепкого взгляда отца не ускользнут подлинные мимика, жесты и манера речи, не поддаётся сомнениям.       Так он думал.       Ровно до того, как увидел себя, беззаботно выходящего из оружейного корпуса. На первый взгляд могло показаться, что это всего лишь самозванец, и опровергнуть его как правду не составит труда, однако всё говорило об обратном. Те самые еле заметные знаки, делающие Наою Наоей, — они у него были: лёгкий прищур левого глаза, совсем не похожий на тот, что скривил ныне женское лицо, неизменный жест, поправляющий волосы.       Наоя никогда не являлся глупцом, разумеется, он быстр не только физически, но и умственно, и этого достаточно для мгновенного вывода.       Он мёртв. Вот так просто, от грёбаного ножа, лишённого всякой проклятой энергии, из-за чего его дух зациклен в агонии.       Наоя Дзенин, сын Наобито Дзенина, истинный наследник клана и родовой Проекционной техники своего отца, погиб от вознёсшейся твари, обязанной оставаться на три шага позади. И воспользовавшейся своим положением снизу для предательства.       От мыслей и пристального наблюдения за собой, так и не заметившего Наою в теле девицы, его отвекла вцепившаяся в плечо рука.       — Сэку, проклятая ты бесновка! Вся в мать, только и можешь, что проблемы создавать, — шикнула запыхавшаяся жаба. — Тебя ещё дождётся твоё наказание, а сейчас немедленно прочь отсюда! О, как бы нас Господин не заметил.       Огрубевшие руки встряхнули его, и он их скинул. Хотелось убить старуху прямо здесь и сейчас, как же блядски сильно Наое этого хотелось. Но нельзя. Раз он оказался тут, значит, не просто так — если найдёт лазейку, сумеет выбраться. Переродиться или захватить свой труп, плевать. Покуда сознание его живо, у Наои есть шанс, и он его не потратит, даже если придётся наступить на горло гордости, отведённой ему происхождением.       Проследует от начала и до конца развернувшегося театрального представления — разве он чего-то не может? Смех да и только.       Коли Сансара остановила ради него оборот, это лишь подтверждает его значимость. Вероятно, ему дали возможность убить Маки и её мамашу, отомстив за себя, — не это ли высший дар. Однако почему, блять, почему в чёртовой бабьей шкуре?!       Развязным шагом от непривычки к новому центру тяжести Наоя скрылся в противоположной стороне, оставляя жабу разгребать последствия в одиночку. Наказание она ему пообещала, как же, кишка её всё ещё тонче мужской — пусть и запрятанной в жалком теле, — так кому угрозы женские страшны тогда.       И не таким истину различий между началами доказывал. Ω       Как и ожидалось, ничего бабка ему сделать не смогла — попалась на глаза его двойнику и заслуженно получила урок, справляясь с горой дел до самой ночи и рассвета, пока Наоя ворочался на грубой постели с шершавыми простынями, не дающими спокойно ни обдумать произошедшее, ни уснуть.       С магами никогда не случались странности просто так, и если выводы его верны — как же иначе, — то судьба ждала от него реванша с убийцами. С охраной Дзенинов наружу ему в нынешнем обличье не выбраться, чтобы заявиться в техникум, однако не это ли главный намёк?       Наоя уничтожит их так же, как и они его, — со спины. Ядом или ножом — значения нет совершенно, но смысл отданного ему тела прислуги теперь яснее.       И всё ещё не менее унизителен.       Отвращение к своему положению превзошло злорадствующие мысли о том, на какой ветоши доводилось спать отребью их клана, и он с рваным выдохом ударил татами, высунув руку за футон. Будто по сигналу двери раздвинулись, и в спальню вошла трепавшая его днём гадюка, отражающая обвисшим измождённым лицом лунный свет, отчего казалась землянистой на цвет.       Взгляд вразнобой моргающих от, видимо, усталости глаз уставился на Наою с презрением, и вдруг ему стало так паршиво, что эта дура себе позволяла осматривать его столь пренебрежительно, что он не отказал себе в ухмылке, напоминающей старухе об их разных мирах.       — Чего лыбишься? Ну ничего, утром я из тебя дурь-то выбью, — сипло пробормотала та, на четвереньках подползая к своему футону. — Как проснёшься, пойдёшь чистить камадо как миленькая, и попробуй мне только запротивиться.       И уснула, портя Наое и без того отвратное настроение храпом.       Нет ничего, с чем могла справиться женщина, но не мог бы мужчина, думал он, выбирая между тем среди тысячи способов убийства предателей лучший — для него, и худший для склочной Маки и её трусливой мамаши.       Простой ямой с проклятиями больше отделаться не получится, и придётся ей постараться вымолить у него несбыточную пощаду. Он растопчет её надежду прямо перед очкастыми глазами, упиваясь чужим отчаянием и шипящими просьбами простить, вылетающими сквозь дыры выбитых зубов.       От воспоминаний о собственных увечьях свело скулы, и Наоя сделал глубой вдох, чтобы утихомирить нарастающую бурю внутри. Потом.       А иначе он лишь облажается.       Во второй раз этого не повторится. Ω       Чистить печь оказалось сложнее, чем Наоя себе представлял, — немощное тело не выдерживало без еды и сна, а конечности словно настроились против захватчика, оставаяясь неуклюжими и в большинстве своём бесполезными. Он спотыкался, задевал углы ногами и ударялся ладонями, застревающими в дымоходе, хотя те были в разы меньше мужских.       Повсюду разлеталась сажа, липким осадком покрывая крылья носа, отчего Наоя чихал и проклинал полыми словами, лишёнными проклятой энергии, чёртову камадо, старуху и тяжёлую кочергу, упавшую ему на ногу. Одежды пропитались размокшей золой, которую он заливал водой в надежде избавиться от летающего чёрного облака повсюду.       Кухня с каждым мгновением становилась всё грязнее и невыносимее в своём уродстве. За пределами комнаты доносились голоса, но Наое было плевать, погружённому с головой в бой куда более тяжёлый, чем все им пережитые. У него не было ни малейшего представления, как очистить эту гадость в первую очередь с себя, а уже после с каждой поверхности вокруг.       Таваси не помогали оттереть копоть с глиняной поверхности, и он решил соскребать её металлическим концом кочерги, поднятой с пола, приложив её плашмя. Дело пошло лучше, и Наоя забрался глубже в печь, сдирая грязь уже там. Мысль о дожидающихся его котлах вызывала приступ тошноты — голод обращал любую эмоцию в желание вывернуться наизнанку, спутывая карты гнева, усталости и отчаяния.       Ему нужно убить двух сук, чтобы выбраться отсюда, а не драить старую камадо, но как не сгнить в яме, куда скинут тело дуры, которое он занял, за невыполнение обязанностей? Белкой в колесе Наоя с остервенением проходился железом по печи, ища выходы из пропащего положения и не понимая, как позволил связать ему руки и перекрыть воздух.       Который, к слову, почти закончился в узком пространстве жаровни, но не успел он начать лезть назад, как кто-то вытянул его, крепкой хваткой впившись в рубаху на бёдрах.       Кем-то оказалась чуть ли не пыщущая паром из ноздрей жаба, без раздумий отвесившая Наое оплеуху и тут же начавшая его бранить:       — Ты что творишь, сумасбродка?! Совсем одурела?! — слюна вылетала из её рта, попадая на измазанную золой кожу и впитываясь в сухой слой, до неузнаваемости скрывающий страшную морду служанки. — Слуги в ужасе прибежали ко мне, требуя объяснить, что ты тут устроила!       — Сама отправила чистить всё, а теперь недовольна? — нахмурившись, отвечал Наоя, следом лишь больше гримасничая от стянутой кожи.       — Да кто ж так чистит, Ками-сама, — она снова толкнула его голову, на что он никак не отреагировал от бессилия.       Хватило бы меньше двадцати четырёх кадров, чтобы он в секунду оборвал сучье существование, но Наоя не обладал и одним. Однако ничего не мешало ему продумать на будущее — нужна выверенность, наставлял его отец.       Усталость с концами придавила его вниз, не давая и шелохнуться. Девичьи мышцы оказались ещё слабее, чем он себе представлял.       — Ты только сажу по всему дому разнесла, на каждой сёдзи теперь нужно менять бумагу! Что с тобой?       Может, Наоя терял не только силы физические, но уже и остатки шаткого рассудка, раз слышал в последнем вопросе едва уловимое, вёрткой змеёй скользящее беспокойство. Губы старухи кривились, а брови клонились к переносице, однако глаза не были полностью в её власти, поблёскивая неравнодушием.       — Никак жалеть меня вздумала, старая?       Жаба, имени которой он так и не знал, резво взялась за кочергу, явно намереваясь огреть Наою — бог его знает, куда именно, без разницы, — только что-то её остановило. Она жадно всмотрелась в крюк на конце, до этого лишь мелькнувший перед взглядом, и, ни секунды больше не думая, отбросила ту в сторону и склонилась к камадо, опираясь на выступ и заглядывая внутрь.       Сажа забилась в морщины на ладонях, портя и без того жалкий вид мозолистых рук. Ни капли грации, необходимой женщине для того, чтобы её присутствие можно было терпеть.       — Ой-й, — ужасаясь, выла в печь жаба. — Как ты могла железной кочергой тут скрести?! — высунувшись и показав Наое чумазое лицо, она продолжила: — Ты специально? Ты ведь знаешь про это, я сама тебя учила!       — Чему учила? — вопрос был искренним, ведь он действительно не представлял, чему тут учить.       Это же не проклятая техника, чтобы тонкости на пальцах объяснять.       — Повыёживайся тут ещё! Решила отомстить мне? Говори честно — за ложь хуже будет.       — Сдалось мне тебе мстить, и камадо твоя мне уже поперёк горла! — Наоя всё-таки вспыхнул, подаваясь вперёд и ударяя бабку в колено, хоть и хило, можно сказать, позорно. Если все бабы так слабы, то откуда у старухи столько сил колотить его?       Или ему досталась самая никчёмная из девок?       Веко дёргалось, а зубы скрежетали, казалось, начиная крошиться от давления.       — Молись, чтобы Кодзин не разгневался на нас за беспорядок и испорченную печь. А теперь уйди с глаз долой, вымойся и жди меня.       С трудом поднявшись на затёкшие ноги, ближе к выходу начавшие колоть и гудеть, Наоя фыркнул и стал выискивать во дворе флигель, чтобы там, в тишине и без посторонних, привести себя в порядок. Как минимум, насколько это было возможным.       Наконец добравшись до юдоно , он исцарапанными руками принялся снимать испорченные тряпки и бросать их в кучу. Наоя рухнул на табуретку, не удосуживаясь нагреть воды — не знал как да и если бы умел, то не сделал бы от усталости. Холодная вода, окатившая его из кадки, совсем не бодрила, причиняя боль и прошивая тонкую кожу иглами.       Серый маслянистый налёт не сходил с него даже с мыльной пеной, размазываясь, но он продолжал драть плоть Сэку, которую ничуть не жалел и с судорожным удовольствием вымещал на ней скопившуюся злобу. Лёд сменился жаром, проступающим красными пятнами.       Когда с телом было покончено, Наоя со вздохом вспомнил, что ему негде взять одежды, а надевать старую означало пустить все труды насмарку. Недолго размышляя, стоит ли чистая одёжка того, чтобы пройтись до спальни голым, он схватил изгвазданный клубок и начал замачивать его, намыливая серым, резко пахнущим бруском.       Ничего не походило на его привычный ритм жизни, где всё делалось за него слугами. Теперь низшая каста — его сосуд, и помочь Наое некому. Знай жаба, кого гоняла и облаивала, испустила бы дух сразу же.       Пальцы были каменными и дрожащими, зола не вымывалась, казалось, забиваясь в плетения ткани лишь глубже, но он продолжал её мучить, утапливая в ведре. Вода расплёскивалась подобно его неуёмной агрессии, стекая по дощатым бокам ведра на щели между реек, прячась под ними.       Рвано дыша, он с трудом вытащил одежду, роняя ту вниз. Руками бы Наоя ничего не отжал, поэтому босые ступни выдавливали влагу, но веса мелкой девки не хватало, чтобы убрать лишнее полностью, — одеваясь, Наоя ощутил потяжелевшую и неподъёмную от воды одежду каждой клеткой. Скованность вызывала удушье, преследующее его с того момента, как Наоя умер и переродился.       Вдруг двери с грохотом отворились, и к нему забежала бледная служанка, писклявым голоском тараторя:       — Ты чего так долго, быстрее, твою тётю уже увели к госпоже ***-сан! Ты закончила? Идём! — и утащила обомлевшего Наою за рукав.       Мать Маки.       Он будет настолько близок к ней, но если потеряет над собой контроль и попытается что-то сделать в таком ослабшем состоянии, то только отдалится от истинной цели.       Наоя так погряз в размышлениях, что не сопротивлялся волочащей его девчонке, то и дело свистящей себе что-то неразборчивое под нос. Они почти бежали, поэтому, подходя ко входу в гостиную слуг, куда наверняка пришла мамаша, застали исчезающую в дверях угольную спину жабы.       Лишённый всяких сил, Наоя, слегка покосившись, сел на дощатый настил энгавы , сжимая пекущие щиколотки и изредка ударяя их, чтобы отвлечься от боли.       Дожидаясь наказания, Наоя краем уха слышал, как бабка вымаливала для него — неё — менее тяжёлый приговор. Когда его хотели поставить коленями на остроконечные камни, мучая несколько часов, она убедила на удары розгами по спине. Услышав же, что назначены сто ударов, с дрожью в голосе убеждала уменьшить количество для «хилой девчушки, не способной выдержать подобного».       Дрянная подстилка отнекивалась и фальшивила на гласных, отчего дальше жаба перешла на шёпот и жалкий сиплый хор просьб. Зашелестели кимоно, и раздался хлёсткий звук пощёчины и испуганное гарканье приказа, Наоей уже не осмысленного, после чего старуху выволок слуга и, указав ему следовать позади — на три шага, как и полагается, — отвёл их во двор, сказав оголить спины и склониться.       Как бы ему ни грезилось забыться в небытие, разбитым сознанием теряясь в происходящем, понимание того, что одна конкретная блядь вновь стала причиной его унижения, плотно засело под черепной коробкой. Весь Наоя от концов волос и до пят зудел необходимостью выдрать сволочи глаза и зубы, а после отправить их её бесполезной дочурке с открыткой, в которой кровью предательницы напишет, что та станет следующей.       Жаба кряхтела, и тонкие шарнирные ручки несчастий забирались Наое за пазуху, сминая плоскую грудь и разрывая её угловатыми когтями, чтобы разъединить белёсые рёбра, неприступной преградой воспрещающие лицезреть сердце. Загнанное и запаханное, бьющееся на износ.       Он вновь допустил победу бабьей юбки, и тоже со спины, сейчас мёрзнущей на открытом воздухе и покрывшейся гусиной кожей, поднимающей волоски дыбом.       Свист длинной лозины, который ни с чем не спутать, раздался во всеуслышание и оборвался на вскрике кожи, с влажным звуком отозвавшейся на удар прута. Чуть не откусивший себе внутреннюю плоть щеки Наоя смолчал, а вот бабка во всю засканудила.       Чужие вопли, он в этом уверен, увеличивали его боль с каждым последующим ударом всё больше и больше, ничуть не отвлекая. Спина уже должна была набухнуть, а рваные борозды раскрыться наружу мясом — Наоя лично видел порки служанок бесчисленные десятки раз.       Когда кровь начала струиться через бока на живот и обволакивать прилегающие бёдра, а после стекать на голую землю, схожую наготой с Наоей, унижение прекратилось, выбрасывая его в действительность с надрывно плачущей старухой по левую сторону и своей неуверенностью в том, что поразительно отвратное тело Сэку не сдаст и продержится ещё хотя бы день.       Наоя насчитал всего пятьдесят синхронных ударов им со старухой, вместо сотни для него одного.       — Можете идти. Если сумеете, — договорил надзиратель, которого явно не обеспокоит труп ничтожной девки, пусть и посреди двора между служебных домов. Разве что смерть главной прислуги доставит проблем, если кряхтящая рядом с Наоей окочурится.       Он не смог бы сказать, сколько времени просидел, дрожа и уткнувшись лбом во всё ту же землю, не перестающую напитываться его кровью, однако ощутил мучительное прикосновение поднимающих его рук. Ω       Следующие дни после порки за Наоей и старухой, имя которой он всё же без интереса узнал из уст выхаживающей их девчонки — Чиё, — присматривали по очереди две служанки. Он заметил, что жабе досталось в разы меньше, хоть для её возраста хватило бы и меньшего.       Видимо, она действительно была важной фигурой, следя за его поместьем не одно поколение, чтобы так бездумно её уничтожить. Ему, честно говоря, было плевать, умри она или останься калекой.       Наоя провёл в этом мире невообразимо мало, но уже успел превратиться в что ни на есть животное, когда первый приём пищи запихивал в рот руками, не заботясь о приличиях и необходимости палочек, лёжа прямо на животе. Истерзанная спина уничтожала в нём человеческое.       Пресный рис и кусок рыбы казался ему самой вкусной, долгожданной пищей, и чувство удовольствия вызывало в Наое отвращение. Он радовался каждой рисинке, вылизываемой со дна чаши, после того, как при жизни питался деликатесами, привычными для господ.       Чиё же всегда ела аккуратно, как бы сильно её по-старчески дряблые руки ни уставали. Она приступила к своим обязанностям практически сразу, как смогла стоять на ногах без посторонней помощи, в то время как Наоя гнил на футоне ещё неделю после.       Дальше его вытащили из-под тонкого одеяла, осыпая поручениями, которые остальные девки завистливо называли пустяковыми. А Наоя в промежутках между ними не находил времени даже на план отмщения, падая без задних ног в сон и механически поедая скудные обеды и ужины.       Завтракать было некогда, да и не предлагал никто, а ему хотелось до слипающегося от пустоты желудка, пускающего волнами по внутренностям спазмы. Единственным способом выжить здесь было поведение зверья, зацикленного на низменном.       Не мог он и утянуть куска хлеба с кухни, к которой ему теперь строго-настрого воспретили приближаться. Кухаркам пришлось обратиться к магам клана, прося у них защиты от Кодзина и его гнева, — те вручили им проклятый артефакт и велели следить, чтобы не случилось пожара.       Так Наоя провёл немногим больше месяца, выслушивая не исчерпывающие себя выговоры. Никогда и ничего у него больше не получалось безупречно, а тем более быстро — ядро гения внутри со стучанием осыпалось, раздуваясь сквозняком, шныряющим меж его пробитым «я».       В глубоком истощении он единожды стыдливо размышлял, как бы техника облегчила ему жизнь — мысли о подобном её использовании, нацеленном на выполнение женских дел, хватило, чтобы увязнуть в непринятии своих метаморфоз.       Сложности с тем, чтобы привыкнуть к новому унизительному имени, не было — Наою не называли никак иначе, кроме «эй», «подойди» и «что встала?». А если и доводилось вспоминать его, то хватало знания, что имя значило не более, чем запись в семейной книге. Реест — так теперь звался Наоя, когда оскорбления у окружающих его людей заканчивались, и оставалось последнее, самое гадкое.       Сэку, как он понял, была обузой задолго до Наои, приходясь жабе племянницей. Выродком беспечной младшей сестры, подохнувшей в родах, как дворовая собака. Чиё носилась с ней, подобно курице с протухшим яйцом, поколачивая и проклиная за каждый неверный шаг.       Отец, понятное дело, в дочери заинтересован не был. И самим Наоей никто не интересовался. Не создаёт новых проблем и ладно.       Постепенно он приловчился справляться по дому, чтобы результат выходил сносным: протирал полы и веранды, чистил татами, хотя к сёдзи его всё ещё не подпускали — боялись, что порвёт бумагу. В лучшие дни он приводил в порядок сады, поливая деревья и кусты.       Не нужно было гнуть спину и чувствовать натянувшиеся шрамы, болью ноющих рубцов напоминающие тошнотный провал.       Поначалу, конечно, он пару раз получил оплеуху от жабы, когда перелил ирисы, как оказалось, любимые его родной матери, и они сгнили, безвозвратно погибая. Мать в любую свободную минуту приходила к цветам и печально вздыхала, щупая пальцами склизкие пожелтевшие листья, но продолжала запрещать высаживать новые и требовала лечить старые.       Она оплакивала смерть поникших бутонов, зловонием стухших корней отпугивающих, сильнее, чем почившего сына в другом мире.       Избежать наказания удалось чудом — всю следующую ночь после ошибки Наои лил дождь, и никто, кроме тётки Чиё, проверившей его работу сразу, как он закончил, об этом не знал. А она и не спешила Наою сдавать — себе же во благо.       Зато Наое стало ясно, где его мать ошивалась, когда он не мог найти её, чтобы она выполнила свои обязанности и обслужила сына.       Мир женщин жил по своим правилам, о которых Наоя даже не подозревал и которых не создавал. Плотный змеиный клубок, некогда бывший в его сознании образом женского общества, расплёлся, обращаясь в металлическую решётку с дистанцией между прутьями, но всё ещё связанную воедино.       Наоя был повязанной на ржавое перекрестие Сэку лентой, колыхающейся на ветру и принадлежащей иной реальности. Изредка он видел Наобито, когда удавалось улизнуть из-под надзора старухи — обычно это происходило, если он жертвовал обедом, оставаясь голодным до вечера, — желая лишь одного.       Чтобы отец узнал его и прекратил муки унижения и слабости в чужой оболочке, непригодной для начертанной Наое судьбы.       Однако тот потирал свои усы и оборачивался в сторону застывшего Наои, почувствовав чужой взгляд на затылке, а после раздражённо цокал. Разумеется, отцу будет плевать на какую-то девчонку, чтобы тратить время на наказание или замечание. Под его взором растворялись все неугодные, и когда-то Наоя был таким же.       Когда солнце его успеха восходило на Востоке и садилось на Западе, не нарушая своеволием предписанный уклад. Ω       Уже третий час к ряду Наоя натирал кипарисовые полы энгавы, становящиеся гладкими и блестящими под мешочком с рисовыми отрубями, который ему выдали в самом начале. Казалось, галерее не было конца и края, и по скривлённому лицу своей напарницы Наоя понял, что устал не только он.       Пока тот горбатился внизу, Ёсико смазывала воском пазы для деревянных ставней, чтобы амадо, на которые им пожаловались, перестали скрипеть. Девчушке ещё придётся намывать сами ставни и покрывать их какисибу , поэтому её уделу Наоя не завидовал, терпеливо занимаясь своим — он, в отличие от неё, сидел.       У него было достаточно мороки — всю последню неделю ему неудержимо хотелось есть, словно чувство насыщения покинуло его, запирая наедине со стонущим желудком. Он потел в несколько раз больше и только и хотел, что спать, а поясница пугала острой болью, напоминающей сломанные кости, которые ещё с прошлой жизни очень хорошо ему знакомы.       Жаждалось пойти к старухе и попросить у неё помощи, чтобы хоть она выкорчевала невидимые гвозди, вбитые ему в низ живота и спины, однако это значило оказаться слабее, чем остальные. Наоя ни разу не видел, как кто-то из девушек приходил бы к Чиё пожаловаться на боль или вымолить поблажку в работе, а он не мог оказаться хуже.       — Ох, у меня уже под каждым ногтём лак забился, скоро пальцы отпадут, — тихо сказала Ёсико, прикладываясь лбом к балке. По её вискам стекал пот и склеивал выбившиеся из причёски волосы в сосульки.       Он привык к неприглядному виду женщин, которого не видел, будучи мужчиной, — теперь на него каждый день из зеркала смотрела такая же неопрятная и сонная замухрышка. Смысл прихорашиваться, если знаешь, что сегодня не попадёшься на глаза случайному наглому мужичку из клана, упрекающему за уродство?       Поддержание свежего лица забирало чрезмеры много сил, требующихся в быту. Как бы Наою это ни отвращало, между минутами отдыха и прихорашиваниями нужно выбирать первое, если хочется оставаться в сознании.       Вдруг, переползая на другое место, Наоя увидел под коленями красные разводы, начинающиеся на досках, где он до этого был. На ум ничего не приходило — откуда кровь? Стало не по себе от мысли, что за болью в животе скрывалась травма, которая испортит ему уже невыносимо убогую жизнь.       Опустив вниз глаза, он посмотрел себе между ног и медленно, с нарастающей паникой, забрался рукой под юбку, не вспоминая о приличиях и чём бы то ни было ещё. Из-за затёкших ног Наоя даже не заметил, что бельё и кимоно промокли, а ладонь он достал красную и липкую от сразу же подсыхающей крови.       Она стягивала кожу на пальцах, и стягивался в его груди ворох непонимания. Ошарашенный взгляд и разводы на полу тут же заметила Ёсико, без капли паники в голосе произнося:       — Ты протекла.       — Что?       То, что Ёсико понимала произошедшее с ним, тревожной нитью обвивало шею, дрогнувшую при сглатывании.       — Ты чего так перепугалась? С кем не бывает, сходи переоденься.       — Бывает что? — с требовательным нажимом задал вопрос Наоя, прижимая испачканную руку к разрывающемуся животу.       Стоило шрамам от розг перестать беспокоить, как он истекал кровью, не зная от чего.       — У тебя не начался цикл к семнадцати? — обеспокоенно спросила она, опускаясь рядом с Наоей на корточки, а он пятился назад. — Чиё-сан знает?       Цикл. Женский. По лунному календарю. Всё встало на свои места, обрушиваясь новой катастрофой на его темя, очередной проказой поганого тела. Язык не слушался, когда пришлось выговорить ответ, ведь не Наое дóлжно разбираться в подробностях женского… Он едва слышно прошелестел:       — Не было два месяца, — он даже не сказал «их».       — Плохо, — покачала головой Ёсико, наклоняясь к рядом стоящему тазу с водой и беря из него тряпку, а после отжимая её. — Сбился, наверное, из-за порки. Да и ешь ты как птица, тётя тебя едой учит, а толку нет — вред один. Я с ней поговорю.       Грубые, но тонкие руки Ёсико начали отмывать его кровь, ничем не выражая брезгливость. Наоя сам бы не хотел прикасаться к этой дряни, а ей будто ничего не стоило притронуться к чужой грязи. Ну конечно, у неё тоже был цикл каждый месяц. Однако это не объясняло готовности принять срам иной девчонки.       — Ты не медли, если кто из мужчин увидит, то нам не поздоровится. Я пока вытру всё, — вынесла она ему окончательный приговор, выжженный клеймом немощной обузы.       — Я не буду у тебя в долгу, продолжай работать и перестань ко мне лезть. Сама разберусь со всем.       — Дурёха, какой долг? — без злобы и раздражения, словно малому ребёнку, толковала Ёсико. — Ты сейчас весь пол кровью перепортишь, самой же потом убирать. Иди и переоденься, а я прикрою, если кто спросит. Ну же.       Всматриваясь в её узкие, можно сказать, печальные глаза, Наоя искал корысть или смех над позором, но там лишь перекатывались друг за другом удручающее сопереживание и никому не нужная благодетель, которой пользовались дуры и наивные дети.       Выбора не было.       Уперевшись левой ладонью в пол, Наоя помог себе с трудом и скрежетанием подняться. Тёмная ткань скрывала постыдные пятна, и свидетельствовать против него могла только правая рука, перемазанная в красное, — ныне спрятанная за фартук.       Наоя взывал к проклятой энергии, покинувшей его с ножом между костей, чтобы сжечь себя в мгновение.       Не раненный в бою, не оплошавший в домашних делах, он разливался багряным до самых ступней, а редкие капли на сухой земле, следующие за ним до прачечной и притаптываемые носком обуви, напоминали след к норе подбитого животного. Наоя ждал, пока вода нагреется, и медленно сходил с ума.       В нём всё продолжали мельчать остатки мужского, и невозможно найти след былого величия — иногда он в агонии подозревал, не обезумела ли Сэку, породив в своей голове отголосок Наои, верящего в свою истинность.       Когда в горячей воде пятна не стали отстирываться, он вконец ослаб и, почувствовав несвойственные ему слёзы на щеках, врезал себе что было силы.       Он заперт в блядском кошмаре, выход из которого Наое недоступен. Ω       Наоя орал так громко и надрывно, что, казалось, должны были проснуться все. Так и случилось, впрочем.       До этого дня Наоя не понимал, почему Чиё бескомпромиссно запрещала ему выходить поздно из их спальни — не то, чтобы у него было на то желание. Если бы он не задержался в прачечной до ночи, заканчивая работу Ёсико, которую выпросил в стремлении отплатить за помощь — сентиментальности в этом не было, лишь теперь кажущееся бесполезным желание не оставаться должным женщине, — всё могло сложиться иначе.       Выловив Наою между домов, как он сам в прошлом делал со служанками от скуки, отребье из Кукуру сумело заломать ему руки и повалить на землю. Раньше Наоя смотрел на них сквозь пальцы, считая недостойными в своей неполноценности и слабости, но сейчас, когда тело Сэку во стократ слабее, сейчас, когда самый хилый из всех оказывается над Наоей в каждом из смыслов, смотреть выходит только в лоб.       Безымянный посмеивался, вздёргивая мыльную после стирки юбку, до тех пор, пока его руку не укусили, а голень не пнули — за что Наоя сразу получил пощёчину и переменившееся настроение ублюдка.       Казалось бы, вот он — конец конца, настигнувший после смерти.       Пустота без проклятой энергии, в которой самую малость рябит вокруг проклятий и не более. Механизмы техники не ощущаются подобно мышцам, безвольно свисая вдоль тела лишними конечностями с выбитыми суставами.       Срывая голос в последней попытке избавиться от громоздкой туши, навалившейся на него всем весом и разрывающей его вопящую плоть до крови, Наоя вспоминал обо всём, что было забыто за почти три месяца.       О мести Маки, для которой он ничего не предпринял, теряясь в сохраняющем его живым — послушании и терпении, смирении и унижении. Бесновка Сэку сноснее Сэку бесполезной, в какую превращал её Наоя.       О забитой мамаше Маки, до которой было рукой подать, но он даже не пробовал. Прожигал взглядом и жалко мечтал плюнуть ей в чай, к которому его не подпускали, потому что облажавшимся нет места рядом с господами и с ними связанным.       О чести и гордости, дарованными ему по праву рождения. Между уборкой, наказаниями и женской биологией не находилось места мужскому началу и ярости его падения. Ни единой секунды — Наоя не успевал дышать, так откуда появиться свободе, хватющей на пережитки прошлого, которых даже не коснуться.       Ему нужно докричаться хоть до кого-то, а иначе Наоя не выдержит.       Он пожалел практически сразу же, как прибежали другие, по мнению Наои, на помощь. О, он так сильно ошибался, закапывая себя живьём. Потому что когда насильника поймали, оттащив от девичьего тела, и допросили — никто даже не взглянул в сторону кричавшей, — они лишь толкнули того в плечо, сказав в следующий раз заткнуть потаскухе рот, чтобы не верещала.       Наказание досталось Наое. За то, что разбудил кого-то из важных, ему было плевать, кого, — хоть собственного отца, что было маловероятно. Они находились слишком далеко от части поместья с главной ветвью семьи. Той, чьё место во главе принадлежало Наое, сейчас с трудом сводящего колени вместе, чтобы подобраться и меньше походить на кусок мокрой тряпки, брошенной на пол.       Если судить непредвзято, Чиё и та колотила его сильнее — что ему пара мужских пинков? Когда они уходили, бросили Наое Сэку вслед:       — И помалкивай об этом, а то плохо получится. Для тебя.       Будто он собирался кому-то раскрывать свою презренность.       Вернулся в комнату он не сразу, переживая последние острые приступы боли на щебне, впивающемся в кожу. Ненадёжный шаг отбрасывал его на несколько месяцев назад, когда Наоя впервые ощутил разницу между центрами тяжести. Однако теперь он привыкший, а колени всё равно подгинаются и не держат.       Грохоча раздвигающимися дверьми, Наоя встретился со ждущей его Чиё, уже готовой рвать и метать.       — Тебя где носит, ты время видела?!       — В прачечной задержалась, — хрипло ответил Наоя полуправдой, и от схожести с мужским голосом его передёрнуло.       Он хотел взять чистое кимоно и вновь уйти — отмыться, стереть с себя следы чужих плотоядных ладоней, блядский запах и мерзость, сочащуюся из воспоминаний. Старуха не дождётся от него извинений, если его вырвет на татами. Этой ночью ему нет до порядка дела.       — Что с тобой? — неожиданно серьёзно и без капли истерики спросила Чиё, как-то вся подбираясь и настораживаясь.       — Устала.       Наоя не подавал виду, что с ним сделали, но та, казалось, чем-то первородно женским внутри себя всё поняла без его подсказок. Чиё слишком резко и спешно для своего возраста подорвалась с футона и приблизилась к нему, хватая лицо с разбитой губой в ладони.       — Не трожь, — выворачивался Наоя безуспешно.       Но бабка ничего не слышала, ощупывая его плечи и рёбра, а когда дошла до бёдер и увидела шарахнувшегося от рук Наою, зажала свой вскрикнувший рот. Что ж, Наоя не смог и скрыться, значит, предел достигнут, и хуже быть не могло.       — Всё? Мне бы в ванную, знаешь ли, — огрызнулся он на вытаращившуюся на него Чиё.       — Ты… Ты никуда сама не пойдёшь.       Вмиг её глаза стали стеклянными, а сухие и потрескавшиеся губы поджались. Седина, мерещилось, сильнее выцвела и вот-вот должна раствориться.       Ну, пускай. Значения не имело, сам он будет или с кем-то. Его тело уже давно не принадлежало только ему, оно даже не являлось его собственным. Может, поэтому так легко его принудили?       Чиё шла на шаг позади, наверное, сторожа его и ища глазами обесчестивших племянницу, чтобы… ничего. Ничего бы она не сделала мужчинам клана, будь они хоть изгнанниками. Наоя на своей шкуре узнал женскую незначительность и невидимость.       Керосинка жужжала на табуретке, заменяя неуместный яркостью свет электрической лампочки, пока старуха набирала горячую ванну и хлопотала в одиночку. Единственное преимущество — Наое не нужно двигаться, и можно забыть о том, что душа его всё ещё не покинула вместилища.       Опускаться в воду было неприятно: между ног пекло и саднило, отчего он против воли поморщился, прижимая туда руку. Чиё как молчала, так и продолжила, безмолвно шастая вокруг него — то добавляя в ванну трав, то масел. А потом и вовсе уселась рядом на вторую табуретку, не занятую приглушённым источником света.       Ей была видна спина в заживших шрамах — похожих на её собственные, которые она, в отличие от Наои, выбрала добровольно. Чиё намыливала ему волосы, мягко перебирая пряди. Растирала окаменевшие плечи. Прикрывала веки, укрывая от стекающей пены.       Их бы выпороли снова, если бы узнали, что кого-то усадили в ванну без омовения и мылили грязное тело прям в ней. Но Чиё сегодня не заботилась о правилах, так с чего нужно Наое.       Несмотря на вросшую в него ненависть к Маки, он искренне злорадствовал, осознавая, что в реальности она вырезала всех кукуровцев без исключения. Хоть какой-то толк от этой дуры.       — Ты голодная?       Голос Чиё вытащил его из ступора.       — Я могу сходить на кухню за сладким, чего бы ты хотела? — спросила она после молчания от Наои. — А твои любимые дайфуку? С чаем.       — Хочу, чтобы вы все сдохли, — искренне сказал он то, чего действительно ему хотелось. Пусть прахом сыплется её доброта.       Старуха замерла.       И неожиданно приникнула к голой спине, обнимая его, заплакала, качая тихого Наою из стороны в сторону, словно малое дитя. От неё не слышалось крика или упрёка, почему-то Чиё больше не ругала и не злилась.       Именно когда Наоя окончательно утерял свой облик, он перестал быть для неё дефектом.       — Хватит скулить мне в ухо, я тебе поперёк горла стою, так чего ты горюешь? Радоваться нужно, — безжизненно сказал Наоя, едва шевеля губами и пусто смотря перед собой.       — Что ты такое говоришь, какая радость, — громче заревела Чиё, как когда её били вместе с ним, если не отчаяннее. — Я бы никогда тебе такого не пожелала, ты же кровиночка моя, милая моя, у меня от сестры, кроме тебя, больше ничего не осталось.       Вот как. От сестры.       — А не будь я твоей племянницей? — прошептал Наоя.       Тётка стала целовать его висок, подняв голову с плеча, и гладить по мокрым волосам.       — Всё равно бы не желала, нет ничего страшнее того, что с тобой случилось. Меня бы убили лучше, чем тебя мучили, сволочи, — всхлипывая, бормотала она.       Вернувшись в спальню, Чиё не ложилась сама, укладывая голову Наои на свои колени и ласково разделяя спутанные волосы. Сил сопротивляться не нашлось, да и не чувствовал он уже ничего от чужих прикосновений.       Но грубые морщинистые руки старухи, впервые не причиняющие боль, запомнятся ему навсегда. Ω       Череда отвергнутых решений привела к верному третьего числа сентября.       Выбраться отсюда можно только исповедовавшись, и Наоя знал, в чём он виновен. Слепо верил, что имел право на ненависть и заслуженно получал шанс на отмщение от судьбы, любящей его, выбирающей его за превосходство. Куда уж там, не было у него этой привилегии и не появится.       Наоя ненавидел женщин, презирал их, и эта желчь сохранится в его чреве до самого последнего вздоха. Она запирала его здесь все долгие полгода, наполненные страданиями в чуждом мире, и покуда он будет ненавидеть, ключей от выхода не получить.       Мог ли он искупить вину? Лицемерно улыбаться слабым девчонкам и отдавать последнюю лепёшку не из долга или выгоды, а чтобы позаботиться беспричинно? Вышло бы благодарить и признавать их равными? Любить их и почитать?       Сменить Бога внутри себя на Богиню чужой плоти.       Наою воротило от этих мыслей как от запаха сгнивших ирисов матери. От медного запаха крови на кипарисовых досках и размокшей сажи, от мужского пота и естественной смазки, от пыльных простыней.       Женская доля слишком измучила и изломала его, чтобы он её полюбил. Обличение греха не спасёт, ибо не бывает прощения без пролития крови. Наоя пролил её много, даже чересчур, но точно не ради милости — его наказывали, а он сопротивлялся. И продолжит, ведомый строптивостью.       Надоела смягчившаяся Чиё, так и не отпустившая проклятый день, перемоловший её племянницу до костей. Осточертела посматривающая на него Ёсико, в самом деле убедившая тётку давать Наое больше еды и сна.       Убивало безразличие отца, не смотрящего на него с той гордостью и довольством. Разъедала недоступность силы проклятой энергии, насыщающей его тело в прошлом.       Радовала лишь верёвка, стащенная из кладовки, и знание, что третьего сентября этого года его двойника не будет в поместье с вечера пришлого дня и до полудня.       Ранним утром Наоя тихо, стараясь не разбудить старуху, пробрался из спальни. Дорога до покоев сына главы — принадлежащих некогда ему — напоминала путь вора, крадущегося для злодеяния. Охраны отродясь там не было, ведь зачем защищать сильнейшего? Действовали на нервы только.       Не успевший забыться шлейф благовоний, слишком дорогих, чтобы сжигаться в комнатах прислуги, расширил лёгкие. Каждая вещь знакома — выбрана и расставлена по его личному указу. Ткани мягкие и цветные, а не обезличенно серые.       Ничего общего с окружающим Наою теперь.       Европейский стул, непривычный для остального дома, надёжно стоял под ногами. Узлы затянулись, шею щекотал ворс.       Стрелки часов немногим перешли за половину пятого, когда всё было так, как нужно. Может, хотелось предупредить себя из прошлого. Или укорить за то, что именно он довёл беду до точки кипения. А может, надеялся, что так его иная ипостась сумеет отомстить Маки и её матери за него.       Наоя не молился и не оставлял записок, завещать тоже было нечего и некому. Стул опрокинулся, и тело повисло, в конвульсиях противясь неизбежному.       Переломившаяся трахея и последний стон знаменовали финал представления. Ω       По приезде из Киото Наоя первым делом заглянул к отцу, рассказывая тому о поездке, и лишь после к себе.       Внутри комнаты его ждал неожиданный и нежеланный сюрприз — синюшный бабий труп на удавке, приветствующий Наою вывалившимся наружу языком. Ну и рожа у неё, чем-то походила на проклятие, недавно им убитое.       Наоя скривился, смотря на неподвижно висящую девку, и толкнул её костяшкой указательного пальца, отчего тело слегка качнулось — его нос тут же брезгливо сморщился.       — Эй! — крикнул он в сторону двери, зная, что его дожидался слуга, обязанный выслушать приказание только прибывшего домой господина. — Убери эту дрянь отсюда!       Услышь покойный это, повесился бы во второй раз и умер в третий. Сансара даёт оборот, круговорот продолжается. Что ж.