Глава 1

В гороскопе моей мамы было написано: «Ждите гостей из прошлого». Я думаю, что в её голове даже не проскакивала мысль о том, что это может произойти буквально, а её мёртвая дочь выползет из могилы спустя десять лет. В комнате царит затхлый запах старости. Годами непроветриваемое помещение сейчас совсем не хочет расставаться с застарелостью, которая въелась в обои и плинтуса, спряталась в щелях между половиц, затекла в стыки потолочных балок и осела на карнизах. Послушно выполнять указание: «Сиди в своей комнате и не шуми», очень быстро стало совершенно невозможно и невыносимо скучно. Мне не нравился ни гость, женщины которую я раньше называла матерью, ни род его занятий. Нет, я понимаю, что после всего прошло очень много времени и… она же должна была начать справляться с одиночеством по своему, но… Точно не с тем, кто сейчас пьёт чай с чванливым видом из синей кружки со сколом на ручке, а потом горделиво поправляет колоратку, как какой-то грёбаный знак отличия. Замерев на секундочку, я задумалась. А выражалась ли я так до того…как? Кажется, нет. С погодой что-то происходит. И я бы не сказала, что это что-то хорошее. От сквозняка покачивается календарь, красным (и единственным) кружком была отмечена, стремительно приближающаяся десятая годовщина моей смерти. Злясь на себя за то, что я не продвинулась в расследовании собственной гибели ни на дюйм, я пинаю пустую мусорную корзину. Пластиковая мусорка пролетает через всю комнатку и с хрустом срывает карниз для штор. * * * С заданием «не шуми» я не справилась. Уже дважды. Первый раз, когда сбила карниз, а второй — когда пыталась его повесить и чуть не проломила собой пол. Лёжа на полу, я пытаюсь понять не сломано ли у меня что-то. Нет. Просто весь воздух выбило из груди падением. Странно да? Высота подоконника на котором я стояла точно не такая, чтобы разбиться насмерть, но всё равно болезненно. Тук-тук. Мне кажется, что стук раздается в дверь. Может быть, мама пришла сказать, чтобы я вела себя потише, но к моему удивлению — стучат в оконную раму. Желая взглянуть на смельчака, который забрался на десять футов вверх, я выглядываю. У меня же совсем нет инстинкта самосохранения, а десятки просмотренных фильмов ужасов ничему меня не научили. К счастью, по ту сторону окна совсем не человек, просто ворон. Обычный чёрный и, мать его, здоровенный ворон. Птица сидит с раскрытым ртом, прижимая к себе подбитое крыло. Я поднимаю створку окна выше и бубню: — Ну… входи, вестник смерти. Ворон внезапно слушается. На подоконнике отряхивается от чего-то странно похожего на снег, но сейчас ещё слишком рано для него, и многозначительно смотрит на бутылку воды. Наклоняюсь и всматриваюсь. И в самом деле, на перьях ворона стремительно тают снежинки. Мотаю головой, пытаясь понять не сплю ли я, а потом высовываюсь из окна. Пасмурно, тепло, снегом и не пахнет. Так откуда птица принесла зиму? — Ты странный, знаешь? — я скрещиваю руки. Пока ворон пьёт из моей кружки, я всматриваюсь в пейзаж за окном. Ни намёка на похолодание или что-то в этом роде. Если честно, то мне хочется обратно в могилу. Неуютно в собственной комнате. Я уже несколько дней скроллю посты в интернете, слушаю то, что популярно, даже пыталась посмотреть несколько фильмов, но ощущение, что это всё не взаправду меня совершенно не отпускает. А кто-то, кстати, был бы рад уснуть и проснуться через десять лет, когда сериалы сняты и выпущены полюбившиеся продолжения. В тишине раздаётся стук клюва по столу, и я оборачиваюсь. Ворон доедает кекс с изюмом. — Вкусно? Надеюсь, что да. Я снова пытаюсь уснуть, но ничего не выходит. Открываю глаза, когда по мне топчутся когтистые лапки птицы. — А ты точно не кот? А? Ворон не отвечает. Ожидаемо. Но во взгляде я прямо способна прочитать куда я могу идти с такими шутками. Что ж... Две недели назад Обычная школьная вечеринка по случаю Хэллоуина закончилась для меня странным недомоганием. Последнее, что я помню — как в груди разливается невыносимый жар, ощущение, что все внутренности плявятся и стремятся покинуть тело. Кровь струилась по губам и колкой судорогой сводило пальцы, которыми я неудачно пыталась вытереться, сначала зажав крылья носа в панике. Просыпаюсь я уже в тесном ящике. Точнее, в гробу, где пахнет сыростью, землей и, возможно, дождевыми червями. Запаха червей я не знаю, но кажется, что это могут быть именно они. Пространство вокруг меня сжимается, становится тяжело дышать, жалкие и хриплые попытки вдоха ни к чему не приводят, только к ещё большей панике. Пальцы становятся липкими от крови, ногти обламываются под самый корень, пока я долблю и царапаю изнутри крышку гроба. Я больше, чем уверена, что это именно гроб. От ужаса, смятения и страха спирает в груди, а в лёгких заканчивается воздух, от чего кружится голова. Быть похороненной заживо — страшно. Мне так плохо, что я уже не могу здраво мыслить, моё прежнее хладнокровие пошло прахом, рассыпалось вдребезги. Я кричу, тратя бесценный кислород, бешено бьюсь в шершавое дерево грубо склоченного гроба, загоняя занозы глубже под остатки ногтей. Руки пульсируют такой кошмарной болью, что я вся скрючиваюсь и поджимаю пальцы ног, прикусив губу, надеясь, что болью другого плана перебью эту, но становилось только хуже. Казалось, что я закрываю глаза всего на мгновение, а когда выпадаю из бессознательного, то лицо уже холодит ветер, а тело окутывает сырость влажной земли, глаза режет казавшийся безумно ярким свет закатного солнца, скрытого под толстым слоем тяжелых облаков, грозящих излиться дождём. Кто-то из моих непутёвых одноклассников решил пошутить. Я почти уверена в этом. На прошлой неделе кто-то из них нашёл заполненный школьным психологом бланк, в котором было написано, что я склонна к причинению себе вреда и мыслями о смерти. Слухи быстро поползли по школе, трансформируясь во что-то совершенно невероятное. Наверное, так и придумали этот глупый розыгрыш. Думаю, что они дождались, когда я перестану трепыхаться и быстро меня откопали, после чего спрятались, а сейчас вот-вот выскочат из-за стены городского склепа с криками и улюлюканьем. Я поднимаюсь на трясущихся ногах и с опаской прохожусь вокруг семейного склепа мэра, ожидая смешков, почти готовая испугаться от внезапного: «Бу!», но никого нет. Каркают вороны, разочарованно и огорченно взирая на меня своими черными бусинками-глазами. — Эй, постой! — хриплый, почти скрежещущий голос окликает меня. Я подскакиваю от неожиданности и оборачиваюсь. Кладбищенский сторож выглядел очень плохо. Он как будто состарился всего за неделю на десяток лет. Я знаю, конечно, что проблемы в семье и алкоголь влияют на внешний вид, но чтобы настолько сильно… — Извините, я сейчас уйду, придурки из моей школы решили пошутить, я не хотела тревожить мёртвых, — зачем-то спешу оправдаться я, стуча зубами от холода. — Фиона, ты? — спрашивает мужчина, как будто не узнавая свою соседку. — Мистер Бэрк, вы чего? — я нервно усмехаюсь, обхватив себя за плечи кровоточащими пальцами. — Как же так… — он проводит жилистыми пальцами по лицу. А потом качнув головой, почти подскакивает ко мне за три шага, накидывая застиранный коричневый плед мне на плечи. — Пойдем в сторожку, я за чаем тебе кое-что расскажу. Звучит подозрительно, конечно, но мне так хочется горячего чая и чтобы перестали стучать зубы, что инстинкт самосохранения напрочь отваливается. Рядом с дверью стоит покрытая землей лопата. — Входи, — он заходит первый и жестом зовёт меня за собой. Очень беспечно с моей стороны входить к пусть и знакомому, но странно ведущему себя мужчине, точнее — старику. А если верить криминальным сводкам, то и такие, на первый взгляд, безобидные дедули могут подложить свинью. Я осматриваюсь, ведь здесь так много всего изменилось с того момента, как мы были тут с моей мамой. Например, на стене теперь висит вышивка с изображённой на ней лошадью. — Фиона, — начинает он. — Как ты себя чувствуешь? — Всё в порядке, правда, только немного замёрзла, — я ёжусь, потирая голые плечи, по которым во всю бегали мурашки от контраста температур. От теплого и сочувствующего взгляда старика моя тревога утихала. — Точно? — Это вы меня откопали? — спрашиваю я. Он закашливается и стучит себя по груди, чтобы избавиться от приступа. — Я, — кивает он. — А вы не видели моих одноклассников? Я почти уверена, что это их рук дело. Эти уроды точно решили подшутить надо мной. — Эх…— он вздыхает, а взгляд становится очень грустным. — Попей чай, я пока постараюсь найти тебе что-то из теплых вещей. Спустя несколько секунд в моей чашке плещется горячий и ароматный напиток, пока мистер Бэрк ищет что-то в шкафу за покоцанной ширмой. Я с нервным смешком осматриваю свой наряд. И правда. Льняное фиолетовое платье, которое почему-то кое-где разбрелось (я бы сказала, что внезапно истлело, хотя ещё на прошлой неделе было совершенно новым!), не подходило для осенней погоды. И когда я успела переодеться? Точно помню, что не заходила домой. Так сильно пытаюсь хоть что-то вспомнить, что голову пронзает ужасная боль, и я бросаю попытки. — Это моей внучки, но тебе наверное будет немного великовато. Она отложила вещи для благотворительности, вот и пригодилось. — Вашей внучки? Кэндис? — переспрашиваю я, запутавшись. Старик киваю. — Ладно, — я хмурюсь, но пока ничего не говорю. И ещё больше морщусь, когда он протягивает вполне себе нормальные вещи, не похожие на детские. Кэндис же лет двенадцать, мы примерно одинакового телосложения, она совсем немного ниже меня, но я старше. Влезаю в фиолетовую кофту прямо поверх платья и натягиваю джинсы. Почти сразу стало теплее, а горячий чай казался самым божественным напитком из всех, которые только могли бы быть. Я даже усмехаюсь. — Согрелась? Я уверенно киваю в ответ. — Подскажете который час? Я куда-то дела свои наручные часы. Не уверена, что дома меня ищут, но все равно не хотелось бы задерживаться. — Ты что-нибудь помнишь? — Школьный бал, костюмы для хэллоуина. Да и всё. А нет, — я поднимаю ладонь. — Как в гробу проснулась тоже помню. Наверное, мне что-то подсыпали в пунш, а потом решили так разыграть, совсем немного прикопав. — Пойдём, — мистер Бэрк встаёт, явно стремится мне что-то показать. Я с сожалением расстаюсь с опустевшей, но всё ещё горячей кружкой, и двигаюсь следом. Шуршат палые листья под ногами и кое-где хлюпает грязь, намереваясь засосать меня поглубже в кладбищенскую землю, что была, очевидно, разочарована нашим скорым расставанием. Молча мы доходим до разрытой и самой настоящей могилы. Меня пробирает дрожь. — Мой слуховой аппарат сломался и теперь все звуки стали слишком отчетливыми, — начинает он, но я не понимаю к чему он клонит. — Я, как обычно, совершал обход, потому что участились случаи мародёрства. И услышал… тебя, — он качает головой. — Подумал, что показалось, но все равно решил проверить. Ты оказалась живая, даже дышала, когда я тебя доставал. Пока бегал за пледом и ставил чайник, ты уже очнулась. — Извините, что заставила вас волноваться. — Постой. Дослушай. А впрочем… — он наклонился и протёр могильную плиту, очищая от налипших листьев имя и дату смерти. Моё имя. «Фиона Рассел. 12.04.1992 — 29.11.2009 Помним, любим и очень скорбим» Мой мозг делает кульбит и напрочь выкидывает остатки осознанности. Я точно сплю.. Розыгрыш уже выходит за рамки приличий. Это кошмарно! Я задыхаюсь от негодования. Сколько они заплатили сторожу? Двадцатку на пару бутылок пива? Сотню? А если бы он не успел? Если бы я умерла там от ужаса? Кто понес бы наказание? Я готова взорваться от злости! — Ты умерла десять лет назад. — Нет, не может быть… — Я тоже не поверил, если бы сам не следил за твоими похоронами. — Мистер Бэрк, это ведь невозможно? Вы хотите сказать, что сейчас… — я пересчитываю годы по пальцам. — Две тысячи девятнадцатый год, — он поджал губы и свел брови вместе. — Десять лет… Если предположить, что это правда, то что со мной случилось? — Коронер подтвердил факт передозировки. — Что за бред? Я никогда не употребляла! — я вскинулась, почти рыча. — Многим казалось, что тут что-то не так, но дело закрыли за неимением других доказательств. Ты же помнишь Эндрю? Моего сына. Он был офицером полиции. — Был? — я вздыхаю, начиная сожалеть. — О, нет-нет-нет, он теперь метит в шерифы, — старик тепло улыбается. — Он всё пытался разобраться, но ему мягко намекнули, что стоит придержать коней, если ему дорога репутация. И может быть… если ты что-то знаешь, то у него получится возобновить дело, которое не дает ему покоя. — Я помню только школьный бал… простите, — я с сожалением вздыхаю, поглубже засовывая руки в карманы кофты. — Удивительно… — тянет он, осматривая меня. — Позвонить твоей маме? — Как она? — Тяжело, — цокает он. — Но для всякой матери будет счастьем снова увидеть своего ребёнка. Только, наверное, не для моей. Озвучивать свою мысль я не буду * * * Тёмно-зелёный седан моей мамы круто взбирается на холм перед воротами кладбища. Она выскакивает из машины, даже не закрыв водительскую дверь. Мама всё ещё в пижаме и наскоро накинутом кардигане, который я помнила, чему я почему-то внезапно радуюсь. Она выглядит почти не удивлённой, что вводит меня в ступор. Потому что она просто обнимает меня и ведёт к своей машине, сухо прощаясь со сторожем. Всю дорогу она молчит, яростно вцепившись в руль, смотрит только на дорогу. Она так сосредоточена, так сильно сжимает челюсти, что я боюсь, будто они превратятся в крошку. Мама лихо заворачивает на подъездную дорожку так, что пассажирская дверь переднего сиденья, на котором я сижу, оказывается напротив двери гаража. Наверное, мама не хочет, чтобы меня увидели соседи. В дом тоже входим молча, как и всё дальше — в абсолютной тишине, которую изредка прерывают вопли старенькой местами выцветшей кофеварки. Мама ставит передо мной тарелку разогретых спагетти и кивает, призывая поесть. Наполовину непрогретые макароны кажутся мне самым вкусным в мире блюдом, и я сдерживаюсь, чтобы не съесть всё в мгновение ока. — Вкусно? — осторожно интересуется она издалека, точно боясь подойти ближе. Я киваю, потому что говорить с набитым ртом было трудно. — Хорошо. Пойду приготовлю тебе ванну, — будничным тоном произносит она, как будто совершенно ничего не случилось. Я думаю, что она в шоке. * * * Смывая кладбищенскую грязь и кровь, я замечаю в отражении какое-то странное пятно на спине. Вывернувшись, почти как акробатка, я рассматриваю чернильные узоры на коже. Точнее, татуировку. Не помню, чтобы когда-то делала её. Ещё одна загадка. Натянув свитер, выглядываю в окно. Мимо дома проезжает знакомый красный байк, который стал ещё более облезлым за прошедшие десять лет. Его владельцем является человек, которого я когда-то знала, но мы мало общались, скорее взаимно не могли терпеть друг друга. Он — старший брат моего бывшего одноклассника. Кейд как раз из тех парней, которых мама настойчиво призывает обходить стороной, не смотреть в глаза и не питать иллюзий. Десять лет назад он был на класс старше. Уже тогда увлекался татуировками и, как я узнала сегодня из газетного раздела с объявлениями, теперь владеет небольшой тату-студией на углу улицы. Контингент там собирается соответствующий. Может быть это он набил мне косу смерти, разрубающую четырехлистный клевер на лопатке? Причастен ли он к тому, что со мной случилось? Стоит выяснить это, когда мама перестанет трястись надо мной и по ночам читать молитвы, которые не имеют ничего общего с теми, которые я ещё помнила. Весь сегодняшний вечер она неустанно говорила о пасторе какого-то прихода и его церкви. Рекомендовала к нему наведаться. Она убеждена, что моё возвращение — дело рук Господа. А я уже не знаю чему верить. Всё ещё сохраняется ощущение розыгрыша. — Ты куда-то собралась? — спрашивает мама, стоя в дверном проёме, скрестив руки на груди. — Пройтись хочется. Можно? Она нервно поджимает губы. — Что-то не так? — Мне тяжело смотреть на тебя, — тихо признается она. Она сильно постарела, под глазами залегли тёмные круги. Кутаясь в длинный серый кардиган, избегает прямого взгляда на меня. У нас с ней и раньше не то чтобы были тёплые отношения. Всё же я — дочь её старшей сестры, которая родив оставила меня в гостях на полчасика и больше её никто из семьи не видел, только редкие открытки на праздники из разных штатов, которые вскоре полностью сошли на нет. Так что… получается моя мама — мне тётя. Меня не отдали в приют только из-за того, что бабушка устроила страшный скандал, но и сама при этом не желала заниматься подкинутой девчонкой. — Извини, — вздыхаю я. — Я могу совсем уйти, если тебе так будет легче. — Нет, не нужно. Просто… дай мне время, ладно? — Как скажешь, — я киваю. Оказывается — это тяжело. Когда для тебя не прошло и суток, а для кого-то минуло десять лет. Всё стало другим. Я думаю, что-то схожее могут испытывать заключенные, вышедшие на свободу спустя десять-пятнадцать лет, когда мир пережил новый скачок развития и теперь всё непривычное, чужеродное, в некотором роде страшное. Мама не выкинула мои вещи, они даже почти не запылились. Наверное, она в приступах светлой грусти перестирывала их, а может и собиралась кому-то отдать. Я снова возвращаюсь к созерцанию картины за окном, но Кейда там уже не было. Наверное, стоит приглядеться к нему в будущем. — Фиона, — тихо и приглушенно зовёт мама из коридора. — Да? — откликаюсь я, но дальше только тишина. Я вышла из комнаты и спустилась вниз, но мамы и в гостиной не оказалось, она чем-то гремела в кухне. Должно быть, планировала что-то приготовить. — Ты меня звала? — аккуратно уточняю я. — Нет, — она отрицательно качает головой с сомнением вглядываясь в моё лицо, цепким взглядом зелёных глаз она как будто выискивала во мне изъяны, или сходство с непутёвой сестрой. А оно было, мы были очень похожи в моём возрасте. Медовые волосы, яркие глаза, брызги коричневых веснушек на щеках и плечах, почти одинаковые носы и чаще всего хитрый прищур. — Я могу сходить в магазин, если ты хочешь, — осторожно предлагаю я, переминаясь с ноги на ногу, потому что мне невыносимо тяжело стоять на месте ровно. — Нет-нет, пока не ходи… не нужно, — потерянно качает головой она. — Пойдёшь со мной завтра на мессу? Я хочу помолиться за твоё возвращение, — она опять поджимает губы. — На мессу? Хорошо, — улыбаюсь я, но мама моего настроя не поддерживает, напротив, она выглядит испуганной, загнанной и совсем разбитой. Всё же, я думаю, что это шок. Не каждый день приёмные дочери возвращаются к жизни спустя десять лет. Хотя, технически… прошло почти десять лет. Так что, если быть очень душно-ворчливой занудой, то тогда я скажу, что девять лет и десять месяцев. * * * Кто-то трясёт меня за плечо, когда я тщетно пытаюсь провалиться во что-то вроде сна. С моего возвращения я ещё ни разу не спала, даже дрёма меня не поймала и это было странно. Ладно, не страннее возвращения из мёртвых (чему я, кстати, не верю!), но тоже с лёгким флёром обмана. Для службы мама выбрала для меня ужасно постную официальную одежду: тёмно-серое платье с белым воротником, длинные носки из неприятной ткани, а потом я влезла в туфли, которые ощущаются почти что деревянными — настолько неудобными. Я кидаю ещё один грустный взгляд на зеркало и спускаюсь в гостиную, где меня уже ждёт мама, она выглядит более нарядной, чем обычно и почти светится. — Сначала, — она вздыхает. — Нужно кое-что поправить. — Что именно. Мне понравится? — уточняю я, прищурившись. — Возможно. Это просто стрижка. Ты слишком похожа на… — На себя саму? Мама крепко сжимает губы, превратив их в тонюсенькую линию. — И на кого должна быть похожа я по твоему мнению? — я скрещиваю руки на груди. — Не начинай, прошу тебя, — она всхлипывает. — Я десять лет училась жить без тебя. А теперь… — она разводит руками в обреченном жесте. — Прости, я понимаю. — Я бы хотела сделать тебя больше похожей на мою сестру. Так будет меньше вопросов. — Как скажешь, — я примирительно глажу её по плечу. — Рада, что ты понимаешь. — Ма… — Да? — Извини, что всё вот так получилось. — Я всё ещё не верю, — она мотает головой. — Кажется, что ты мне снишься. — Ещё раз прости, — я тоже поджимаю губы. Она горько улыбается, но ничего не отвечает, прячась за гранитную стену своих мыслей и сожалений. Старенькие ножницы скрипят возле моего лица, холодят затылок, а спустя несколько минут из зеркала на меня смотрит совсем другая девушка. Как-то раз в детстве, я утащила из маминой комнаты фотоальбом. Веснушчатая, больше рыжая, чем каштановая девушка отпечаталась в сознании. Как будто я изначально знала — чья я дочь. Всё это вскрылось многим позже. Мама выпила и случайно проболталась. Я общем-то её не виню. Она старалась быть матерью, хоть быть ею совсем не умела. Нам стоило поговорить на чистоту, но когда представилась возможность, пресловутый второй шанс, говорить оказалось не о чем или так трудно, что становилось тяжело дышать. Поэтому мы так и не обсуждали всё, что произошло и то, как предстоит жить дальше. Она сегодня очень хорошо смотрится. Особенно когда широко и взволнованно улыбается, подгоняя меня к машине, когда неловко просит поторапливаться. Значит, ей нравится приход или пастор. Усмехнувшись собственным мыслям, я заползаю на переднее сидение маминого авто. С моим появлением радио сходит с ума и начинает взбешённо шипеть на меня разъяренной кошкой, и я быстро выкручиваю колёсико громкости до нуля. — Надеюсь, что ты не пойдёшь по её стопам, — говорит она мне, поворачивая на десятую улицу. И я, как обычно, соглашаюсь. Это, наверное, был какой-то ритуал или роль в театре, где каждый из раза в раз повторяет одно и тоже. Смысл этих фраз со временем размылся. А после антракта, длиной в десять лет, наше представление возобновилось. Если по честному, то свою биологическую мать я никогда не видела. Да и ей, возможно, до меня нет дела. — Ма… я спрошу только один раз и больше ворошить эту тему не буду. — Нет, её не было на твоих похоронах, — она опережает мой вопрос, а после сжимает руль до побелевших костяшек Я подношу к глазам прядь волос. — Не нравится? — начинает она. — Непривычно, — я неопределённо пожимаю плечами. — Постарайся не привлекать к себе внимания, как обычно, ладно? — мама поджала губы. — Я сказала, что ты моя племянница, которая приехала погостить. Надолго. — Ага, ладно, — не особенно заинтересованно отзываюсь я, рассматривая изменения на улицах. За десять лет много магазинчиков закрылось или переехало. — Завтра пойдёшь в школу, как нормальная девушка твоего возраста. — В старшую школу? В середине недели? По документам мёртвой девочки? — уточняю я, склонив голову набок, как делала всегда, если мне было что-то непонятно. — Мой знакомый помог сделать тебе новые, — полушепотом отвечает мама, как будто это было зазорно. — Легально? Мама не ответила, только поджала губы. Перед церковью, которая была похожа на церковь разве что вывеской, скопилось много народа. — Что-то случилось? — спрашивает мама, выходя из машины и нервно теребя красный пояс платья. — В последний путь провожаем Карла Бэрка, ты не слышала? Мне плохо слышно со своего места, поэтому я напрягаю слух. И когда услышанное достигает сознания, по коже пробегает холодок. Кладбищенский сторож — мёртв. Надеюсь, что не из-за меня. Мама, видимо, подумала о том же самом, поэтому пригвоздила меня к месту взглядом, и я передумала выходить из машины. Пальцы всё ещё сжимают ручку двери. — Кто там у тебя? — как назло спрашивает говоривший до этого мужчина. — Моя племянница, — она вздыхает. — Эйприл, выйди и поздоровайся. “Эйприл”... я мысленно закатываю глаза. А получше она ничего не могла придумать, нет? — Здравствуйте, — тихо произношу, размышляя какую тактику для разговора выбрать. — С ума сойти, как похожа-то… — На маму? — спрашиваю я, невинно хлопая глазами. — Д-да, на неё, — спохватился мужчина, нервно хватаясь за подтяжки. — Сколько тебе? — Восемнадцать. Будет девятнадцать на днях, — отвечает за меня мама. И, разумеется, она лжёт. — Почти как и…— мужчина не закончил предложение, потому что встреваю я. — Как и моей маме, когда вы видели её здесь? — я надеюсь, что со стороны мой взгляд чист и невинен. — Да, как и тогда, — мужчина откашливает и спешит скрыться в толпе. Мама едва заметно выдыхает, кивнув мне в знак одобрения. — Мы можем узнать, что случилось? — тихонько спрашиваю я. — Я потом попробую. Сейчас это будет… — она не договаривает, потому что к нам подходит рослый и плечистый мужчина, седина частично тронула его волосы, похитив у них краску. При его появлении мама расправляет плечи и даже улыбается. — Ты привела к нам очередную заблудшую душу? Порождение твоей сестры? — До вас слухи быстро доходят, пастор, — она дёргает уголком рта, ничуть не смутившись. Зато смущаюсь я. Никто ещё не называл меня порождением. Спасибо, что с его губ не слетело “отродье” или что-то похуже. Странный он. Странное всё. Странная я, если на то пошло. — Зайдёте на прощание со стариком Бэрком? Он любил эту церковь. — Конечно, пастор. — Грядут перемены, дети мои, совсем скоро мы все с ними столкнёмся. Я ёжусь от неприятных ощущений, когда вхожу в новое здание, потолки которого плохо побелены и между краской выступали пятна красного дерева, слишком похожего на кровь в свете ненастоящих пластиковых свечей. — И вот, мы снова собрались здесь почтить память дорого сердцу друга, — сочувственно начинает свою речь пастор, приложив ладонь к груди. — Но однажды мы все с ним встретимся в чарующих садах Эдема. Все кто нас покинул, снова соберутся вместе. Аминь, мои дорогие. — Аминь! — вторит толпа. — Аминь! — почти кричит моя мама, прикладывая ладони к груди. Я с сомнением осматриваюсь. Мама пихает меня в бок, чтобы я поддержала всех собравшихся. — Аминь, — еле выдавливаю из себя натужное слово. От внимания пастора мой сдавленный писк, естественно, не ускользает. Он уже выцепив меня взглядом из толпы, пристально смотрит, проникая колючим взором до глубины души. И обращаясь к собравшимся начинает низким и, даже в некотором роде, томным голосом. — Я верю, что среди нас появится мессия. Этот человек будет способен привести наши души к свету. В мыслях было только: «перестань смотреть на меня, уверена, что твои мысли не так чисты, как ты хочешь показать…» — Могу ли я прогуляться? — с надеждой шепчу я маме. — Мне что-то нездоровится. — Я тут задержусь ненадолго, подождёшь меня дома? — Без проблем, — я согласно киваю. Когда настал промежуток между молитвами, я тихо соскальзываю со своего места и выбираюсь на свежий воздух. Чтобы не пришлось ни с кем говорить, я двигаюсь обратно в город с размеренным, но не чрезмерно быстрым шагом. Я ведь никуда и ни от кого не убегаю, верно? Или... И, наверное, я совершаю свою самую большую ошибку. Потому что я хочу поговорить с Кейдом. Может быть, от него мне удасться узнать о том, куда делся целый месяц моей жизни до смерти. Не помню, чтобы мы как-то общались, но что если он окажется первым звеном недостающей цепочки событий? Во рту пересохло, губы сковала какая-то неизвестная потребность. Я отхлебываю воды из бутылки, которые раздавали на входе в церковь, но мне не помогает. Точнее, только частично. Губы немеют, а во рту всё равно сухо. Не обращая внимания на новые чувства, я иду не домой, а в тату салон. Толкаю дверь, и уродские колокольчики слишком громко оповещают о моём приходе. * * * Когда колокольчики недружелюбно звенят прямо над моей головой, я собираюсь уйти. Нет, точнее, я в самом деле собираюсь сбежать. Красные тона студии упрямо напоминают мне кровь. Кажется, что за закрытой красной дверью прямо по коридору Кейд остаётся ночевать, если у него много клиентов или там он расчленяет тела не заплативших ему клиентов, чтобы продать их органы. Разумеется, я здесь не была. Да и кто в здравом уме пойдёт к нему? Это было опасно тогда, почему это может не быть таковым сейчас? Я иду очень осторожно, даже почему-то затаила дыхание. Подсознательно я готовлюсь к чему угодно, сердце бешено стучит, бьётся о грудную клетку, предвещая по меньшей мере встречу с кровожадным медведем гризли. Иду по узкому коридору и чувствую, как всё сильнее попадаю в ловушку. Ухо ловит странные звуки, несвойственные этому месту. И тут же дрожью пронзает вспышка осознания, я открываю рот от удивления, когда взору открывается картина. Едва успеваю выглянуть из-за угла, как тут же прячусь обратно в тень, прижимая ладонь ко рту, чтобы сдержать испуганный выдох. Мужчина сидит в потрёпанном кожаном кресле спиной ко мне. Его правая рука движется в напряженном ритме с характерными хлюпающими звуками скольжения. Мелькают костяшки его пальцев, совсем белые от напряжения, а вены на предплечье вздулись, выделяясь под разноцветными чернилами, покрывающими его кожу. Его взгляд прикован к экрану ноутбука, который неустойчиво стоит на краю рабочего стола. На экране идёт какой-то заурядный, но громкий порнофильм. Звуки нарочитых стонов и шлепков плоти наполняют небольшую комнату, перебивая жужжание тату-машинки, которая лежит рядом с ноутбуком без дела на холостом ходу. Губы Кейда слегка приоткрыты, он тяжело и хрипло дышит, высовывает язык и проводит им по пирсингу на нижней губе. Правой рукой он скользит вверх по своему животу, пальцы едва-едва касаются рельефных мышц пресса. Играючи обводит контур особенно тёмной татуировки — какой-то извивающейся змеи или демона, отсюда совсем не видно, и его рука продолжает движение вверх, по ключице, пока ладонь не упирается в шею, и пальцы тут же сжимаются на горле. Он запрокидывает голову, окрашенные в гнетущий красный волосы переливаются, отбрасывая блики. По полузакрытым глазам понимаю, что он погружён в туман эндорфинов. Металлический шарик тихо звенит, ударяясь о зубы, когда он прикусывает губу. С меня спадает оцепенение, и я тихо пячусь назад, желая остаться незамеченной. Думаю над тем, чтобы просто сбежать, но и вопросы всё ещё вертятся в шокированном сознании. Тихо возвращаюсь назад, придерживая колокольчики открываю дверь, молясь, чтобы старые петли не скрипнули. Сосчитав до двадцати, я отпускаю дверь и делаю вид, что только что зашла. Топая, даже слишком сильно, я медленно иду по коридору, надеясь, что ему хватит такта прерваться. Или нет… это же чёртов Кейд. Когда я во второй раз преодолеваю коридор, он уже сидит за столом, лицом к дверному проёму, сосредоточенно выводя узоры. Но я знаю, что это только видимость. Мне не посчастливилось застать его за совершенно неинтересным мне занятием, и хвала всем богам — я не увидела ничего лишнего из-за его позы. — Только не говори, что тебе нужна бабочка на запястье, — не отрываясь от тату-машинки и искусственной кожи говорит он. — Или, упаси господь, римские цифры вдоль предплечья. — Нет, — я собираюсь с духом и пока мой мозг не успевает включить инстинкт самосохранения, шагаю глубже в помещение, бегло осматривая эскизы в рамках, потому что пару минут назад мне было не до них. — Ну, тогда что ты мямлишь? Скажи сразу, если хочешь какой-нибудь мусор с пинтереста. Внутри у меня всё сжимается от неожиданного и необоснованного грубого тона, прозвучавшего с порога, но вида я не подаю. — Я здесь, потому что хотела узнать, сможешь ли ты по татуировке определить, кто именно её сделал, хотя бы приблизительно. — Сладкая, я так похож на частного детектива? Ты тут видишь доску с уликами? — он нервно откидывает тату-машинку и смотрит на меня самым сучьим взглядом из всех, виденных мной при жизни. — Нет, — говорю я так тихо, будто бы желая стать очень незаметной. — Ну так вот ищи причины своей пьяной ночи где-то ещё. Сейчас татуировки делают все кому не лень, — он откидывается в кресле и сверлит меня злобным горящим взглядом карих глаз, которые в неоновом красном свете кажутся черными безднами. Нет, я не помню его. В памяти не всплывает ничего, что можно было притянуть за причину моей смерти. Ни голос, ни запах, ни жужжание татуировочной машинки не пробуждают воспоминаний. Значит, что меня здесь не было. Надо как-то ретироваться. — Так ты хочешь сделать татуировку? Или ты уже достаточно потратила моё время и поэтому просто уберёшься отсюда? — Уже ухожу, — стараюсь сказать ровным тоном я, хоть и напугана. И я, снова пятясь загнанным зверем, выхожу, нет, вылетаю из его обители. Вместо того, чтобы убраться на всех парах домой, я просто заворачиваю за угол и прислоняюсь к кирпичной стене. Надеюсь, что он никогда не узнает, чему я стала невольной свидетельницей. Через какое-то время Кейд выходит покурить. Я уже ненавижу себя за то, что не ушла раньше. Ноги просто отказываются передвигаться, и я прирастаю к месту. Он меня замечает и медленно, почти крадучись, приближается. Ну, конечно! Останавливается совсем рядом, но ничего не произносит. Просто протягивает мне открытую пачку сигарет. — Хочешь одну? — его голос звучит грубо и низко. Он не смотрит на меня, его взгляд устремлён на дым от его собственной сигареты, уходящий в небо. Я почти качаю головой, но почему-то в самый последний момент соглашаюсь и неуверенно протягиваю руку. Взяв сигарету, я с сомнением кручу её между пальцами. — Боги, у тебя и зажигалки нет, да? — протягивает он почти брезгливо. Я виновато дёргаю уголками рта в подобие смущенной улыбки. Он усмехается и закатывает глаза так сильно, что мне на секунду кажется, что они могут застрять у него в черепе. Но... он пожав плечами, резким движением руки открывает «Зиппо». — Быстрее, пока я не передумал. Пламя вспыхивает, озаряя всё вокруг мерцающим оранжевым светом. Прежде, чем я успеваю подумать, что это плохая идея, я подкуриваю сигарету. Так как умею — никак. Но к удивлению, всё получается даже слишком гладко. В лёгкие попал дым, гася ту потребность которая мучила меня с самого утра. Значит, я ещё и закурить успела? Что случилось с отличницей, которая и гулять боялась. Что же со мной всё-таки стало после той вечеринки в школе? Оранжевое сияние пляшет на его лице, отбрасывая тени, которые извиваются и корчатся, пока он отстранённо смотрит на огонь. Вокруг нас клубится густой и удушливый дым крепких сигарет. Он делает шаг назад, и между нами повисает напряжённое молчание. Затем... он поворачивается, посмотрев на меня колючим взглядом карих, почти чёрных, глаз. Расправляет плечи, стискивает зубы и уходит, не сказав ни слова, его тяжёлые ботинки гремят по холодному тротуару. Он подходит к двери, грузным движением кладёт руку на ручку и замирает. Всего на секунду. Ровно настолько, чтобы пробормотать: — Убирайся, принцесса, это место не для таких как ты. Затем он уходит, оставляя меня одну в мерцающем свете уличного фонаря. Дверь с глухим стуком захлопывается. Ладно, он меня напугал. Есть что-то в его красных шмотках. Или так уже не говорят? В общем, красное меня пугает. Наверное, слишком напоминает кровь, а крови я всегда боялась. В голове начинает проясняться. Вспоминаю, как я подралась с одной девчонкой из школы. Кажется, что это было из-за брата Кейда. Мы с ним неплохо дружили, пока Джессика не решила приревновать. До сих пор не понимаю, что именно произошло, но было неприятно. Я медленно иду домой, ловя все изменения в улочках за прошедшие десять лет. Хотя и были места, которые не изменились совсем. Такие как «Бар Морриса». Когда я вернулась домой, то мама ещё не пришла, поэтому я села перед телевизором, чтобы бесцельно переключать каналы, задерживаясь на каждом едва ли по минуте. Настоящее время Я была вынуждена сидеть в комнате каждый раз, когда мама пила чай с пастором (уже дважды за эту неделю). Он мне не нравился. Дело не в том, что он служитель церкви (хотя может и в этом), но из-за его цепкого взгляда мне было очень неуютно. Бывают люди с неприятным изучающим взглядом. И непонятно то ли он отвратительный человек, то ли я излишне предвзято к нему отношусь. Выходить мне даже и не хотелось, если честно. Часы тикают, половицы скрипят, на улице каркает стая воронов. И если в паре слов — никакой тишины. Переворачиваюсь на бок и накрываю голову подушкой. Я смертельно устала, но уснуть по-прежнему не могу. Злюсь на новые особенности организма и хочу бросаться вещами. В разочаровании проходит остаток ночи. Ещё мне не даёт покоя смерть сторожа — Мистера Бэрка. Не могу отделаться от ощущения, что это как-то связано со мной. По сути он был единственным, не считая моей мамы, кто знал о том, что я вернулась из мёртвых. Думаю ещё немного и… Решено. Сегодня после занятий я иду к нему в сторожку. Там, наверное, всё оцеплено, но я найду выход или вход — как получится. * * * И вот, настал тот самый момент, когда мне предстоит пойти в школу. Мандраж перед первым днём не даёт мне застегнуть пуговицы рубашки, так что мне приходится остановиться и глубоко вдохнуть, чтобы справиться с тревогой. В зеркале отражается странная я. Совершенно непривычная, в некотором роде чужая и чуждая. И дело ведь даже не в причёске. Что-то изменилось помимо этого. Где-то очень и очень глубоко внутри. — Ф…кхм, Эйприл, — мама стучит по косяку двери, привлекая к себе внимание. Теперь она зовёт меня чужим именем. Наверное, чтобы привыкнуть, а может чтобы забыть меня прежнюю и поверить в новую. — А? — отзываюсь я, наконец, справившись с рубашкой. — Сегодня… — она замялась, поджав губы. — Никуда не ходи, ладно? Начнёшь со следующей недели. Она переносит мой выход на учёбу уже третий или четвёртый раз. — Есть какая-то причина для этого? — Я просто решила, что так будет лучше, — кивнула она сама себе. — Просто прогуляться можно? — Иди, — без особого удовольствия отчеканила мама, как будто даже радуясь, что я уйду из дома, пусть и ненадолго. С ней всегда так было — точно по минному полю ходить, подбирать выражения, чтобы не вызвать на себя её гнев или возмущение. Но теперь же, когда я вернулась, я вообще перестала её узнавать. Передо мной оказалась ещё более холодная, замкнутая и нервная женщина, чем было прежде. Не она ли мне говорила столько раз, что без меня ей было бы лучше? Так и хочется спросить: «Что, мама, лучше не стало, да?», но я пока держусь. Не хочется накалять ситуацию. Значит, переоденусь и пойду дышать воздухом. На кладбище. Все же так делают, да? Сегодня попасть в сторожку не получается. Кругом ленты, полицейские и даже шериф собственной персоной. А значит, это не просто несчастный случай, верно? Я, мельком осмотрев людей, иду дальше. Если меня остановят и спросят о том, что же я здесь забыла, то я скажу, что пришла посмотреть на могилу своей кузины Фионы. У меня даже букетик заготовлен. Я же больше не она. Так странно. — Фиона? Сердце делает кульбит и ухает куда-то в пятки, а потом сквозь землю. Беру себя в руки и иду дальше, не обращая внимания. Так бы поступила Эйприл, которая не откликается на имя, которое ей не принадлежит.