Часть 9

Ребёнка временно оставили в покоях Айлин. У кормилицы заболел свой младенец. Чтобы малыш не подхватил жар, она приходила только кормить его и сразу уходила обратно. Комната была прохладной. Майская ночь тянула сырость из камня и пола. В жаровне тихо дышали угли. Пахло молоком, чистой тканью и дымом. Ребёнок проснулся внезапно. Сначала тихо задышал, будто потерялся. Потом заплакал — тонко, испуганно. Айлин поднялась сразу. Тело болело после бессонных суток. В висках гудела кровь. В памяти всё ещё стояли крики Сары, тяжёлое молчание после, шёпоты целительницы. Руки помнили остывающую ладонь. Она взяла ребёнка, прижала к себе и тихо запела старую горную колыбельную. Голос был хриплый от усталости, но ровный. Слова простые. Главное — тепло и ритм. Он услышал её колыбельную ещё в коридоре. Остановился перед дверью и, прежде чем постучать, какое-то время просто стоял, слушая её голос. Айлин хватило одного взгляда на него. И она поняла, почему всё это время не могла уснуть. Он сказал негромко: — Я зашёл к кормилице. Она сказала, что ребёнок здесь. Айлин ответила тихо: — Целительница решила, так будет лучше. На несколько дней. Она подошла чуть ближе. — Он очень любит спать на руках, — прошептала она и осторожно передала ребёнка ему. Тамакти принял малыша бережно, чуть неловко. Ребёнок вздохнул, но не проснулся. Они сели рядом на её кровати. В темноте. В прохладе. В тишине. Айлин долго слушала его дыхание рядом с дыханием малыша. Потом сказала тихо: — Вы должны дать ему имя. Не можем же мы всё время называть его малышом. Он ответил не сразу: — Роан. Айлин повторила имя вполголоса, сморщила нос и тихо сказала: — Ужасное. Может, лучше Траин? — У меня плохие ассоциации, — выдал он с какой-то непонятной усмешкой. Снова тишина. Только дыхание малыша. Айлин прошептала: — Кай. Он повторил медленно: — Кай… Имя оказалось лёгким. Без чужой памяти. Они больше ничего не говорили. Просто сидели рядом, слушая, как ребёнок спит и как ночь медленно уходит. Тамакти на мгновение позволил себе думать о чём-то, кроме службы. Мысль мелькнула тихо, почти незаметно, — и он не стал её удерживать. Он сам не понял, как уснул, облокотившись на подушки, с младенцем на руках, в кровати принцессы Паяна. Две недели спустя.  Июнь в Пенсе пах пылью и молодой травой. Тёплый ветер тянул запахи с равнин и с рыночной площади, где ещё утром кричали торговцы. Камни дворца держали ночную прохладу. Айлин стояла в маленькой комнате у внутреннего двора. На неё надевали ароматные накидки — тяжёлые от трав, ягод и цветов. Мята, сушёная земляника, горькая полынь, лепестки шиповника, веточки можжевельника. Запахи смешивались и становились густыми, как память. Она помнила другую подготовку к свадьбе — холодную, чужую. В тот день свадьба ощущалась удавкой на её шее. Сегодня она волновалась. Но иначе. Не от страха. От ожидания. Лёд ведь треснул. Ей казалось, она слышала этот треск. Во дворе уже ждали. Слепые гости слушали ветер, трогали травы на её накидке, угадывали ягоды по запаху. Шептали благословения. Смех звучал тихо, почтительно. Ветер качнул накидки гостей, и травы прошуршали, как дождь. Айлин видела всё сразу: солдат у стены, каменные ступени, знамёна, лица сестры и брата, строгую фигуру Магры. И его. Он стоял в форме. Без ароматных одежд. Без украшений. Тёмная ткань, ремень, знак генерала. От этого в груди стало тесно — не от холода. От того, что он пришёл таким, каким был на самом деле. Когда велели, он протянул руку — без колебаний, просто выполняя обряд. Её ладонь легла в его. Тёплая. Твёрдая. Без ласки — но надёжная. Она боялась, что он почувствует, как дрожат её пальцы. Священные слова звучали над ними. Для слепых — ритм голосов и запахов. Для Айлин — его профиль в свете костров. Жёсткая линия рта. Шрам у виска. Тень от ресниц. Когда пришло время поцелуя, он на мгновение замер — как будто уточняя расстояние. Он слушал её дыхание. Секунду. Две. Она перестала дышать вовсе, боясь спугнуть этот миг. Он наклонился и коснулся её губ. Поцелуй был коротким. Сдержанным. Почти деловым. Но настоящим. Айлин почувствовала, как сердце ударило слишком громко. Ей показалось, что это слышат все вокруг. Он отстранился сразу. Рука опустилась. Лицо осталось тем же — ровным, непроницаемым. Он выдохнул медленно, словно завершил приказ. Только её ладонь он отпустил не сразу. Его большой палец едва заметно коснулся её костяшек. Этого оказалось достаточно, чтобы она захотела верить. Ночь покажет, права ли она. Комната казалась чужой. Те же стены, та же кровать, тот же стол у окна — но сегодня всё звучало иначе. Даже её шаги по камню были громче, чем обычно. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Руки дрожали. Айлин знала, что он придёт. Должен прийти. И от этой уверенности становилось страшнее. Она сняла ароматные накидки осторожно, чтобы не порвать травы. Цветы сыпались на пол тихим сухим шорохом. Запахи ещё держались на коже — мята, полынь, дым костров. Потом сняла венок. Пальцы запутались в веточках. Несколько лепестков упали ей за ворот платья — холодные, липкие. Она долго расплетала волосы. Щётка застревала в прядях. Она начинала снова. Дышала медленно, будто это могло унять сердце. Ей казалось, что любая мелочь сегодня может всё испортить. Она никогда не была с мужчиной. Знала только чужие шёпоты и редкие разговоры служанок. И ей было важно понравиться ему. Просто потому, что хотелось. Она потянулась к пуговицам на спине. Они шли вдоль позвоночника — маленькие, тугие, десятки одна за другой. Она дотянулась только до нескольких. Остальные были слишком высоко. Попробовала стянуть платье через плечо. Ткань натянулась, заскрипела нитками — и не сдвинулась ни на шаг. Айлин замерла, стиснув зубы. Попробовала ещё раз. Без толку. Она опустила руки. В груди стало тесно от бессилия и стыда. Даже платье снять не может сама. Она прошлась по комнате. Поправила покрывало. Задёрнула занавеску. Ей казалось: если всё вокруг будет идеально, он поймёт, как она старалась. Она умылась холодной водой. Вдохнула, выдохнула. В бронзовом зеркале смотрела на неё девочка — слишком юная, слишком растерянная. — Ты справишься, — прошептала она. Голос прозвучал чужим. Она села на край кровати. Снова встала. Руки не знали, куда деваться. Сердце билось слишком быстро. Она ловила каждый звук из коридора — шаги, шёпот, далёкий смех. И каждый раз думала: сейчас. Но шаги уходили дальше. Она закрыла глаза. Ей очень нужно было, чтобы сегодня он понял, как сильно она старается. На окраине Пенсы было тихо. Гул праздника тянулся от дворца глухим эхом — музыка, крики, смех. Всё это звучало как из чужой жизни. Он сидел на камне у дороги. Руки лежали на коленях. Пальцы не двигались. Он знал, что должен идти. Но не двигался. Он вспоминал запах дыма на кострах казней. Крики, которые давно перестали звучать человеческими. И лица, которых он не видел, но помнил. Двадцать лет. Двадцать лет он искал таких, как она. А сегодня младшая дочь царицы Магры стала его женой. Это было необходимо. Так решили. Так нужно государству. Брак уже сделал своё дело. Он не должен брать больше. Не должен касаться её руками, которые всегда будут по локоть в крови. Она слишком добра к нему. Её чувства — это лишь смирение. Попытка выжить в мире, где её отдали ему.  Даже если она считает иначе.  И он не хотел, чтобы однажды она проснулась и поняла, кто он на самом деле. Он не умел быть мужем. Не умел говорить мягко. Не умел утешать и быть рядом. Он знал только приказы, походы, преследования.   Войну. Он разочарует её. И лучше сделать это сразу. Ветер тянул пыль с дороги. Где-то лаяли собаки. Ночь пахла сухой травой и дымом. Он поднялся. Шёл медленно. Слышал город — скрип ворот, шаги караула, шёпоты в тени. Он шёл, как на приговор. У дверей дворца его узнали по шагу. Никто не заговорил. Коридоры были прохладные. Камень отдавал сыростью. Где-то капала вода. Он остановился перед её дверью. За ней было тихо. Он пришёл, чтобы не оставить ей ложных надежд. Раздался тихий стук. Дверь закрылась тихо. Шаги Тамакти остановились у порога. Он слушал комнату — её дыхание, слабый шорох ткани, как она переступила с ноги на ногу. Воздух пах травами с её одежды. Айлин стояла, не зная, куда деть руки. — Помогите… пожалуйста, — тихо сказала она. — Платье решило меня задушить. Она попыталась пошутить. Голос дрогнул. Он должен был сказать другое. Развернуться. Уйти. Но подошёл. Его пальцы коснулись её волос. Тяжёлые пряди скользнули между ними — мягкие, тёплые. Он убрал их на плечо, открывая линию шеи. Под пальцами кожа была горячей — не от жары, от волнения. Он нашёл первую пуговицу. Расстегнул. Потом вторую. Мелкие, тугие. Одна за другой. Иногда пальцы касались её позвоночника — узкой тёплой линии под тканью. Она вздрагивала. Старалась не шевелиться. Боялась, что он почувствует её дрожь. Он чувствовал. Слышал её дыхание — короткое, сбитое. Слышал, как она пытается дышать ровнее ради него. Запах трав на её коже смешивался с её собственным теплом. От этого внутри становилось жарко и глухо, как перед боем. Он не понимал, почему ещё здесь. Последняя пуговица поддалась. Он не сказал ни слова. Айлин стояла, боясь повернуться. Боясь услышать в его голосе холод.  Платье ослабло. Она позволила ему соскользнуть к её ногам. Ткань упала на пол тихим тяжёлым шорохом. Она подошла ближе. Почти вплотную. Ладонь легла ему на щёку. Он замер. Её пальцы были тёплые. Нежные. Живые. Он закрыл глаза. И она поцеловала его. Сначала осторожно, будто спрашивая разрешения. Потом сильнее — с отчаянной верой, что он ответит. Он позволил. Её губы были горячими. Она прижималась ближе, цепляясь за него, как за опору. Пальцы дрожали у его воротника, путались в завязках, возвращались снова. Рука сама нашла её спину. Скользнула по тёплой коже, по плечу, по талии — словно запоминая каждый изгиб.  Она вздохнула у его губ. Сердце билось быстро, неровно. Он слышал каждый удар. Слышал, как она боится, что он остановится. Он ответил. Коротко. Сдержанно. Но ответил. Ладонь поднялась выше, к её плечу, к шее, где под кожей билась кровь. Волосы скользнули между пальцами, мягкие, пахнущие травами и дымом. От этого запаха внутри становилось жарче. Она прижалась сильнее. Ладони нашли его грудь, плечи. Она пыталась расстегнуть его одежду, торопливо, неловко.  Он чувствовал, как она дрожит всем телом. И как сам начинает терять контроль. Мир сузился до её дыхания, до её рук, до тепла её кожи. Она тянулась к нему, и он позволял.  Айлин дышала у его губ, горячо, сбивчиво, и в этом дыхании была такая доверчивая решимость, что у него помутнело в голове. Он провёл ладонью ниже — по её груди, талии, по изгибу бедра, по дрожащей линии спины. Кожа под пальцами была мягкая, горячая, и от этого жара в груди поднималась тяжёлая живая волна. Она тихо всхлипнула, когда он осторожно сжал маленький сосок  — не от боли, от напряжения, от ожидания. Прижалась ещё ближе. Он почувствовал, как её сердце бьётся прямо в его грудь, быстро, отчаянно. На мгновение он перестал быть собой. Рука сжалась сильнее, чем нужно. Он притянул её к себе почти резко, будто боялся потерять. Губы нашли её шею, ухо, линию челюсти — вслепую, жадно, впервые без самоконтроля . Он задел её нижнюю губу зубами, чуть прикусил, не рассчитав силы, и сам замер на долю секунды, почувствовав, как она вздрогнула — и всё равно потянулась к нему ещё ближе. Ещё шаг. Он хотел этого больше, чем когда-либо хотел победы. Она прошептала его имя. И в этом шёпоте было всё — доверие, страх, надежда. Ещё миг — и он понял, что дальше уже не сможет остановится. Одни боги знают, сколько сил ему потребовалось, чтобы оторваться от её губ, убрать руки с её тела. Лоб коснулся её лба. Он старался восстановить дыхание.  — Пожалуйста… остановитесь. Она не сразу поняла.  — Я не буду с вами спать. Слова упали тяжело. Она медленно убрала руки. Будто в холодную воду. В груди стало пусто и больно — так, что она не могла вдохнуть. Он нащупал плед на кровати. Накинул ей на плечи. Ткань была тёплой, но её всё равно знобило. Его пальцы на мгновение задержались — словно он хотел что-то сказать. Но не сказал. Дверь закрылась тихо. Айлин осталась стоять, слушая тишину, где ещё секунду назад было его дыхание. Колени подогнулись. Она села на край кровати, сжимая плед, и только тогда слёзы пошли — горячие, беззвучные. До рассвета она не ложилась.