Часть 2

(ночь) Джон шел не потому, что куда-то направлялся. Он просто шел. Эта Земля, эта эпоха — одна из миллионов сереньких, невзрачных, где нет ни великих войн, ни взлетов духа. Просто жизнь. Иногда он выбирал такие — чтобы слушать их тихий, фоновый гул, как кто-то слушает шум дождя. Ночь была промозглой, городской воздух пропитан запахом влажного асфальта, выхлопов и далекой гнили из мусорных баков. Фонари отбрасывали расплывчатые желтые круги света, за которыми начиналось царство теней. Джон зашел в один из таких переулков — узкий, темный, заставленный ящиками. И там, в картонной коробке, прижавшись к стене, свернулся мальчик. Лет десяти, не больше. Грязная куртка, слишком большая для него, штаны с потертыми коленями. Он не спал. Его глаза, широко открытые, смотрели в ночь без страха, но и без надежды. Просто смотрели. Как будто он был не ребенком, а маленьким, усталым стариком, который уже все видел. Пустота в груди Джона едва шевельнулась. Её реакция была мгновенной и плоской, как удар ножом: «Мусор. Разлагающаяся органика. Проходи мимо. Или… раздави. Из любопытства. Посмотрим, какой звук он издаст». Джон проигнорировал её. Он остановился и просто смотрел. Мальчик, почуяв взгляд, медленно перевел глаза на него. Ни испуга, ни просьбы. Только настороженное, животное наблюдение. — Холодно, — сказал Джон. Его голос прозвучал непривычно громко в тишине переулка. Мальчик молчал. Потом кивнул, один раз, коротко. — Голодно? Еще один кивок. Джон подумал о мороженом в своем холодильнике. О пустой, чистой квартире-декорации. О бесконечных дверях Замка, ведущих в чудеса и ужасы. И о том, что этот переулок, эта коробка, этот молчаливый ребенок — тоже одна из дверей. Одна из самых простых и самых сложных. — Пойдем, — сказал Джон, не как приказ, а как констатацию факта. — У меня есть место. И еда. Мальчик не двинулся с места. Его взгляд изучал Джона, выискивая подвох, слабость, злой умысел. Джон не пытался казаться добрым или безопасным. Он просто стоял, позволяя себя изучать. Он был пустым экраном, на котором ребенок проецировал свой опыт. И опыт, видимо, подсказывал, что опасность может исходить от кого угодно. «Оставь его, — настойчивее зашептала Пустота. — Он полон болезней, грязи, паразитов. В нем — вся нищета этого жалкого вида. Ты принесешь это в свое пространство. Он испачкает твой покой. Он начнет чего-то хотеть. Требовать. Плакать». «А вдруг нет?» — мысленно парировал Джон. Ему стало… интересно. Не из жалости. Из любопытства. Что происходит с человеком, когда у него отбирают все? Что остается, когда исчезают страх и надежда? Что за история прячется за этими молчаливыми глазами? — Я не трону тебя, — сказал Джон вслух, удивительно честно. — Мне просто… скучно. А у тебя, наверное, интересная история. Этот аргумент, странный и откровенный, казалось, сработал. Доверию к доброте мальчик, видимо, разучил верить. А к откровенной странности — еще нет. Он медленно, скованно от холода, выбрался из коробки. Стоял, чуть пошатываясь. Джон повернулся и пошел, не оглядываясь. Через несколько секунд услышал за собой тихие шаркающие шаги. Квартира встретила их стерильным теплом и тишиной. Мальчик замер на пороге, глядя на чистый пол, мягкий диван, аккуратную кухню. Он выглядел так, будто вошел в музейную витрину. — Можешь мыться, — Джон кивнул в сторону душа. — Полотенца там. А я разогрею суп. Мальчик исчез в ванной надолго. Джон стоял у плиты, помешивая банку готового супа, который материализовал из ничего. Пустота бушевала. «Ты создаешь привязанность. Глупейшую из возможных ошибок. Он станет якорем. Слабостью. Его можно будет использовать против тебя. Давай я сделаю это сейчас. Тише, быстро. Он даже не пикнет. Мы сохраним его скелет — интересный образец дефицита питательных веществ у этого вида». — Заткнись, — прошептал Джон. — Это мой эксперимент. «Эксперимент над тобой самим», — прошипела Пустота и отступила, затаившись, но не успокоившись. Мальчик вышел, закутанный в большое банное полотенце. Его собственная одежда лежала грязным комком в его руках. Лицо, отмытое, оказалось бледным и острым, с большими серыми глазами. Он молча сел за стол и молча съел две тарелки супа, медленно, тщательно, будто совершая ритуал. — Как тебя зовут? — спросил Джон, когда тот отодвинул тарелку. Мальчик снова долго смотрел на него. Казалось, он взвешивал, стоит ли тратить на это слово. — Лео, — наконец выдавил он. Голос был хрипловатым от долгого молчания. — А тебя? — Джон. — Ты странный, — констатировал Лео, без осуждения, как ученый, сообщающий результат наблюдения. Джон рассмеялся. Искренне, от души. Звук смеха был таким же неожиданным в этой квартире, как и присутствие ребенка. — Да. Очень. Он показал Лео на диван, достал одеяло. Мальчик устроился, все еще озираясь, будто ожидая, что все это вот-вот растворится. — Завтра, — сказал Джон, гася свет, — решим, что делать дальше. В темноте он чувствовал на себе пристальный взгляд. Потом тихий голос спросил: — Почему? Почему ты взял меня? Почему помог? Почему не боишься? Вопрос содержал в себе все это. Джон смотрел в потолок, за которым лежали слои реальности, галактики, пустоты и творения. — Потому что ночь была холодной, — ответил он честно. — И у меня было свободное место. Ответ, лишенный всякого пафоса, видимо, устроил Лео. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Джон лежал и слушал этот звук. Простой, биологический ритм спящего ребенка. Это был не гимн творению, не песнь звезд. Это был тихий, хрупкий шум жизни, цепляющейся за существование. Пустота молчала, ошеломленная этой бессмысленностью, этой неэффективной тратой энергии и пространства. А Джон смотрел в темноту и думал, что утром, возможно, придется искать не только ваниль для мороженого, но и детские носки. И школу. И как-то объяснять Лео, что его новый временный опекун — это существо, которое старше самой смерти и для которого его целая вселенная — лишь пылинка в бесконечном коридоре. Это была новая история. Совершенно неэпическая. Совершенно человеческая. И от этого — невероятно свежая. Он уснул под тихое дыхание мальчика, и впервые за миллион лет его сон не был пустым.