Глава тридцать третья.

Месяц после возвращения Нины пролетел как один долгий, тягучий день. Лев просыпался затемно, шёл на полигон, тренировал Сашу и Вову, потом завтрак, занятия с группой, вечерние совещания, несколько часов сна — и снова рассвет. Ритм жизни вошёл в колею, но в этой колее чувствовалась скрытая вибрация — предчувствие перемен. Водное зеркало стало их тайным окном в мир. Лев спускался к нему каждую ночь, смотрел на Раковского, на Троцкого, на отца. Они были живы, они боролись, они писали. Иногда брал с собой Нину, и они сидели вдвоём у чёрной воды, глядя, как плывут образы. — Знаешь, — сказала она однажды, — я думаю, что мы не просто смотрим. Мы держим их. Как ту нить. — Может быть. — Лев пожал плечами. — Может быть, они чувствуют. Саша и Вова за этот месяц достигли такого уровня, что их огненно-каменные скульптуры стали почти живыми. Они создавали целые сцены из прошлого — вот Раковский в ссылке, вот Троцкий на острове, вот отец на Беломорканале. Фигуры стояли часами. — Мы сделали музей, — сказал однажды Саша. — Музей памяти. — Музей боли, — поправил Вова. — Но без боли нет памяти. В конце месяца Железнов вызвал Льва. Директор выглядел осунувшимся, под глазами тени, но в осанке чувствовалась привычная твёрдость. — Есть новости, — сказал без предисловий. — Плохие и... не очень. Плохие: Крапивина окончательно списали. Он на Алтае, в глуши, не вернётся. На его место прислали нового. Из Москвы. Лев ждал. — Фамилия Лубский. Чекист с опытом, но странный. Я навёл справки — говорят, человек настроения. То весёлый, то мрачный. Непредсказуемый. Это хуже, чем пустота. — Почему? — Потому что пустоту можно просчитать. А этого — нет. Сегодня улыбается, завтра — пытать. И неизвестно, от чего зависит. Вода внутри всколыхнулась — предчувствие. — А не очень плохая новость? — спросил Лев. — Вам дают месяц-два на подготовку. Новое задание. Не стройка. В Сибири секретный объект, кодовое название «Янтарь-7». Там эксперименты с магией на людях. «Отмеченные дети», заключённые, добровольцы. Магические поля сошли с ума. Люди гибнут, оборудование ломается. Ваша задача — разобраться и нормализовать. — Эксперименты на людях. — Лев повторил. — Мы должны это лечить? — Должны сделать так, чтобы эксперименты продолжались. Таков приказ. Лев молчал. Вода внутри замерла. — Я знаю, о чём ты думаешь, — тихо сказал Железнов. — Но выбора нет. Если откажетесь, Лубский найдёт повод убрать всю группу. А там такие же люди, как мы. Может быть, вы сможете им помочь. Не официально, но помочь. — Мы подумаем. Лубский появился через три дня. Лев увидел его впервые в столовой — незнакомый человек сидел за отдельным столиком, пил чай и смотрел на студентов. Лицо стройное, с острым подбородком и высокими скулами. Светло-голубые глаза смотрели с задумчивостью, будто он всё время о чём-то размышлял. Густые тёмно-русые волосы курчавились, спускаясь на лоб. Небольшая щетина придавала небритый вид, но не небрежно — скорее подчёркивало зрелость. Нос прямой, губы тонкие, но чётко очерченные. В облике чувствовалась утончённость и лёгкая меланхолия. Не походил на типичного чекиста. Скорее на поэта или музыканта, заброшенного судьбой не туда. Лев поймал его взгляд. Лубский улыбнулся — открыто, почти дружелюбно. — Товарищ Корчин? — спросил, подходя. Голос мягкий, располагающий. — Павел Дмитриевич Лубский. Рад познакомиться. Много слышал о вашей группе. — Здравствуйте. — Не смущайтесь, — Лубский махнул рукой. — Я здесь не давить. Я здесь помогать. Честное слово. В глазах мелькнуло что-то — может, искренность, может, искусная игра. — Будем знакомы. Вечером группа собралась на экстренное совещание. Гриша разложил собранные сведения о Лубском. — Родился в 1895-м, в семье врача. Учился в Петербургском университете, не закончил — ушёл на фронт в 16-м. В Гражданскую воевал за красных, потом в органах. Отличался непоследовательностью. Трижды повышали, дважды понижали. Причина — резкие перепады настроения. Мог блестяще провести операцию, а через месяц впасть в апатию. Сослуживцы характеризуют по-разному: одни — талантливый, другие — опасный. — Значит, больной. — Алекс. — Или не больной, а просто живой, — возразил Максим. — Я слышу его. Он не пустой, как Крапивин, и не злой, как Глоба. Он разный. Сегодня один, завтра другой. Сам не знает, кем проснётся. — Это опасно. — Котельников покачал головой. — С такими труднее всего. — Но их можно понять. — Нина тихо. — Они сами себе враги. Ночью Лев спустился к водному зеркалу. Долго смотрел на чёрную гладь, потом спросил: — Что мне делать? Вода молчала. Но в глубине начали складываться образы. Раковский, старый, больной, смотрел на него и качал головой. Троцкий стоял на берегу и указывал рукой вдаль. Отец чертил карту и улыбался. — Плыви, — услышал Лев. — Течение покажет. Вернулся под утро. На крыльце сидел Лубский. Один, без охраны, без блокнота. Просто сидел и смотрел на фальшивое небо. — Не спится? — спросил он, заметив Льва. — Бывает. — Лев сел рядом. — Знаешь, Корчин, — неожиданно перешёл на «ты» Лубский, — я ведь не хотел сюда ехать. Приказ есть приказ. А потом прочитал ваши дела. Вашу группу. И понял: вы другие. Вы не просто винтики. — Мы стараемся. — Стараетесь, — Лубский усмехнулся. — Знаешь, что я ненавижу больше всего? Когда люди стараются быть удобными. А вы неудобные. Вы живые. Это редкость. Замолчал, глядя в пустоту. Потом добавил: — Я буду вас прикрывать. Насколько смогу. Не потому что хороший, а потому что вы напоминаете мне... кем я мог бы стать. — А кем вы стали? Лубский повернулся. В светло-голубых глазах мелькнула такая тоска, что Лев на миг забыл дышать. — Я стал тем, кем приказали. А теперь не знаю, кем быть дальше. Встал и ушёл, не прощаясь. Лев долго сидел на крыльце, глядя ему вслед. Вода текла ровно, но в течении появилась новая нота — сочувствие. Ещё одна сломанная душа. Ещё одна нить. Утром на полигоне Лев рассказал о ночном разговоре. — Он не враг, — сказал он. — Он просто потерянный. — Это ничего не меняет, — возразил Алекс. — Он всё равно может нас сдать. — Может. Но если будем видеть в нём только врага, никогда не узнаем правды. Саша и Вова переглянулись. — Мы попробуем, — сказал Вова. — Как с Глобой. — Как с Крапивиным, — добавил Саша. Лев кивнул. Вода внутри потеплела. Через неделю Железнов вызвал группу и вручил предписание: «Объект Янтарь-7. Выезд через два месяца. Подготовиться». Лев взял папку. Карты, схемы, отчёты о странных смертях, о магических аномалиях, о людях, которые сходили с ума. И фотографии — десятки тех, кто уже не вернётся. — Мы поедем, — сказал Лев. — И сделаем всё, что сможем. — Знаю. — Железнов кивнул. — Потому и даю время. Вечером на полигоне Саша и Вова создали новую фигуру — человека, стоящего на распутье и смотрящего в разные стороны. Фигура была такой живой, что казалось — вот-вот шагнёт. — Это он, — сказал Саша. — Лубский. Который выбирает. — Пусть выбирает. — Лев покачал головой. — Мы своё дело сделаем. Ночью приснилось водное зеркало. В нём отражались все — Раковский, Троцкий, отец, Нина, Саша, Вова, Глоба, Крапивин и теперь — Лубский. Они стояли на берегу огромной реки и смотрели вдаль. Туда, где начинался новый путь. — Плыви, — сказали они. — Мы с тобой. Лев проснулся с чувством, что готов. Ко всему. Утром вышел на крыльцо и долго смотрел на фальшивое небо. Где-то там, за горами, за лесами, лежала Сибирь. Там, на секретном объекте, ждали своей участи люди. Там предстояло новое испытание. А здесь, в каменной утробе, девять человек держали нить. --- Первая неделя после объявления нового задания пролетела в лихорадочной подготовке. Гриша засел в библиотеке, перерывая архивы в поисках любых упоминаний об объекте «Янтарь-7». Нина собирала травы, которые могли пригодиться в сибирских условиях. Алекс и Котельников проверяли снаряжение, составляли маршруты. Саша и Вова тренировались с удвоенным усердием — их огненно-каменные скульптуры становились всё сложнее. Лев каждый вечер спускался к водному зеркалу. Смотрел на Раковского, на Троцкого, на отца. Они были там, живые, и это придавало сил. Иногда брал с собой Максима, и они вместе всматривались в чёрную гладь, пытаясь уловить отголоски будущего. — Там, куда мы едем, — сказал однажды Максим, — много боли. Я чувствую её даже отсюда. Она не как у духов — она человеческая. Слишком человеческая. — Мы справимся. — Лев кивнул. — Мы всегда справлялись. — Всегда — не значит везде. Лубский появлялся на полигоне каждый день. Иногда стоял молча, наблюдая. Иногда подходил, задавал вопросы, даже пытался шутить. А иногда исчезал на сутки, и никто не знал, где он. Его непредсказуемость пугала больше, чем любая система. Сегодня улыбался и хвалил Сашу за удачную скульптуру, завтра — смотрел сквозь них пустыми глазами, не отвечая на приветствия. Послезавтра — вдруг разговоривался, рассказывал о Петербурге, об университете, о войне, а потом резко замолкал и уходил. — Он как маятник, — сказал Алекс после одного из таких визитов. — Туда-сюда. Никогда не знаешь, где остановится. — Или как качели. — Котельников. — То вверх, то вниз. — Он болен, — тихо сказал Максим. — Не телом — душой. Внутри него две реки, и они текут в разные стороны. Когда встречаются — буря. — И что нам делать? — спросил Саша. — Ждать. — Лев покачал головой. — И не провоцировать. На десятый день подготовки Лубский пришёл на полигон с папкой в руках. Вид сосредоточенный, почти деловой. — Товарищ Корчин, — сказал официально. — У меня есть дополнительные материалы по объекту «Янтарь-7». Думаю, вам стоит взглянуть. Лев взял папку, раскрыл. Внутри фотографии — десятки людей в одинаковых серых робах. Заключённые? Добровольцы? На некоторых лицах застыло выражение такого ужаса, что Лев невольно сглотнул. — Это подопытные, — пояснил Лубский. Голос ровный, без эмоций. — Эксперименты идут уже два года. Результаты нестабильны. Многие погибли. Выжившие... — помолчал, — выжившие изменились. Не внешне — внутренне. У них открылись способности, которых раньше не было. Но цена... — Какая цена? — спросила Нина. — Они теряют себя. Становятся другими. Не людьми. Или слишком людьми. Трудно объяснить. В комнате повисла тишина. Саша побледнел, Вова сжал кулаки. — И мы должны это лечить? — спросил он глухо. — Должны сделать так, чтобы эксперименты продолжались, — поправил Лубский. — Лечить — если получится. Но не в этом задача. — А в чём задача? — Лев смотрел прямо в глаза. Лубский выдержал взгляд. В светло-голубых глазах мелькнуло что-то — может, понимание, может, сочувствие. — Задача — стабилизировать поле. Чтобы учёные могли работать дальше. А что будет с людьми... — он развёл руками. — Не нам решать. — Тогда кто решит? — спросила Нина. Лубский не ответил. Развернулся и ушёл. Вечером группа собралась в гостиной. Настроение было хуже некуда. — Это не стройка, — сказал Гриша. — Это лагерь смерти. Мы будем помогать убийцам. — Если мы не поедем, приедут другие, — возразил Алекс. — И сделают всё ещё хуже. — А если мы поедем и сделаем вид, что всё нормально? — спросил Саша. — Тогда мы станем соучастниками. Спор длился долго, но к решению не пришли. Лев слушал молча, сжимая камень Севера. Вода внутри бурлила, искала выход. — Я знаю, что делать, — сказал он наконец. Все замерли. — Мы поедем. Мы стабилизируем поле. Но не для того, чтобы эксперименты продолжались. Для того, чтобы люди не мучились. А потом будем смотреть. Если получится спасти кого-то — спасём. Если нет — хотя бы облегчим боль. — Это опасно, — заметил Алекс. — Всё опасно. Но если мы не попробуем, кто? Ночью Лев спустился к водному зеркалу. Долго смотрел на чёрную гладь, потом спросил: — Что мне делать? Вода всколыхнулась, и в ней появился образ. Раковский — старый, больной, но с прямым взглядом. Он смотрел на Льва и качал головой. — Не ищи лёгких путей, — услышал Лев. — Их нет. Есть только твой. Каким бы трудным он ни был. Образ исчез. Лев остался один. Утром его разбудил крик. Кричал Саша. Лев вскочил, выбежал в коридор. Саша стоял у дверей комнаты Лубского, бледный. Вова пытался его успокоить. — Что случилось? — Он там, — Саша ткнул пальцем в дверь. — Сидит и смеётся. Один. Никого нет. Просто сидит и смеётся. Лев подошёл к двери, прислушался. Из-за двери действительно доносился смех — тихий, неровный. — Уйдите, — сказал Лев товарищам. — Я сам. Постучал. Смех оборвался. Через минуту дверь открылась. Лубский стоял на пороге — взъерошенный, с красными глазами, но вполне спокойный. — А, Корчин, — сказал буднично. — Заходите. Чаю хотите? Лев вошёл. В комнате темно, шторы задёрнуты. На столе свеча, рядом раскрытая книга. — Что с вами? — спросил Лев прямо. Лубский посмотрел долгим взглядом. Потом усмехнулся: — А вы не боитесь спрашивать? — Боюсь. Но хочу понять. — Понимание — роскошь, Корчин. Не для таких, как мы. Сел на кровать, жестом пригласил Льва на стул. — Знаете, что со мной? Я сам не знаю. Иногда внутри всё горит, хочется жить, смеяться, любить весь мир. А иногда такая тоска, что хочется лечь и не вставать. И это приходит без причины. Просто так. — Это болезнь? — Может быть. А может быть, просто жизнь. Слишком много всего было. Война, смерти, предательства. Душа не выдерживает. Лев молчал. Вода внутри откликалась на каждое слово. — Я знаю, что вы меня боитесь, — продолжал Лубский. — И правильно делаете. Я сам себя боюсь. Никогда не знаю, кем проснусь завтра. Другом или врагом. Человеком или зверем. — Я не боюсь, — сказал Лев. — Я жалею. Лубский вздрогнул. Посмотрел с новым выражением — не то удивления, не то благодарности. — Жалость — плохое чувство, Корчин. Она унижает. — Не та жалость. Та, что делит боль. Долго сидели молча. Потом Лубский встал, подошёл к окну (фальшивому, как и всё здесь) и сказал: — Я буду вам помогать. Чем смогу. Не потому что я хороший, а потому что вы... другие. Вы не ломаетесь. Даже когда всё против. Лев кивнул и вышел. В коридоре ждали. Нина обняла, Саша и Вова стояли рядом. — Всё хорошо? — спросила Нина. — Не знаю, — ответил Лев. — Но, кажется, мы нашли ещё одного. На полигоне Саша и Вова создали фигуру Лубского — не смеющегося, не грустного, а просто человека, сидящего на стуле и смотрящего в пустоту. Фигура прожила недолго, но все поняли: это не портрет, это диагноз. — Мы возьмём его с собой? — спросил Саша. — Он сам решит. — Лев пожал плечами. — Как и мы. Вечером пришло письмо от Ведерникова: «Корчин. Лубский — тёмная лошадка. Говорят, в Москве его хотели списать, но он сам напросился к вам. Зачем — неясно. Будьте осторожны. Но не отметайте сразу — в его деле странные пометки. Например, он дважды спасал людей, которых должны были расстрелять. Почему — никто не знает. Раковский слаб, но пишет. Троцкий — тоже. Держитесь. В.» Лев прочитал и спрятал письмо. Вода текла ровно. Она знала: Лубский — не враг. Пока. Ночью приснился сон. Он стоял на берегу реки, и рядом с ним стояли все — Раковский, Троцкий, отец, Нина, Максим, Гриша, Алекс, Котельников, Саша, Вова, Глоба, Крапивин и теперь — Лубский. Они смотрели вдаль, туда, где за горизонтом начиналась Сибирь. — Мы готовы, — сказал Лев. — Плывите, — ответили они. Утром он вышел на крыльцо и долго смотрел на фальшивое небо. До отъезда оставалось полтора месяца. --- Месяц до отъезда на «Янтарь-7» пролетел как один долгий, напряжённый день, растянувшийся в бесконечную череду тренировок, совещаний и бессонных ночей. Лев почти не спал — время утекало сквозь пальцы, как вода. Каждую ночь он спускался к водному зеркалу, вглядывался в чёрную гладь, искал ответы. И каждый раз находил их — в лицах Раковского, Троцкого, отца. Раковский в Барнауле становился всё слабее. Водное зеркало показывало его сгорбленную фигуру за столом, перо в дрожащей руке, стопки исписанных листов. Он писал, несмотря на боль, на одиночество, на приближающуюся смерть. Иногда поднимал голову и смотрел прямо в воду — Льву казалось, что он видит его. И в эти мгновения между ними протягивалась нить. Троцкий на Принцевых островах стоял на берегу моря и смотрел на волны. Ветер трепал его седые волосы, пенсне поблёскивало на солнце. Рядом лежали стопки исписанной бумаги — его книга, его завещание, его память. Он тоже писал. И тоже иногда поднимал голову и смотрел вдаль. Отец на Беломорканале чертил карты, считал кубометры взрывчатки, разговаривал с молодым помощником. Он не смотрел в воду, но Лев знал: он помнит. Помнит ту ночь, тот разговор, тот камень. — Они держатся, — сказал Максим однажды, когда они вдвоём сидели у зеркала. — Потому что знают: есть кому помнить. — И мы помним. — Лев кивнул. — Это наша работа. На полигоне Саша и Вова достигли такого уровня мастерства, что их огненно-каменные скульптуры стали почти неотличимы от живых людей. Они создавали целые сцены из жизни тех, кого спасли: вот инженер Львов в своей мастерской, вот магистр Зайцев за письменным столом, вот семья, которую они предупредили, в новой избе, вдали от большой земли. Сцены жили часами. — Мы сделали музей, — сказал Саша, когда очередная сцена рассыпалась. — Музей живых. — Музей надежды, — поправил Вова. Лубский появлялся на полигоне каждый день, но его присутствие перестало пугать. Он вёл себя по-разному, но теперь группа знала: за этими перепадами стоит не злоба, а болезнь. Иногда подолгу разговаривал с Сашей и Вовой, расспрашивал об их технике, хвалил. Иногда молча сидел в углу, глядя в одну точку. Иногда вдруг начинал рассказывать о Петербурге, об университете, о стихах, которые писал в юности, и глаза его загорались таким светом, что становилось больно смотреть. — Он был поэтом, — сказал однажды Максим. — В другой жизни. А эту ему навязали. — Можно ли вернуться в ту жизнь? — спросила Нина. — Не знаю. Но можно попытаться найти её здесь. Однажды вечером Лубский пришёл на крыльцо, где Лев сидел с камнем Севера. Сел рядом, долго молчал, потом заговорил: — Я читал ваши отчёты, Корчин. Все. Магнитка, Турксиб, Днепр, Волхов, Каспий, Амур. Вы каждый раз шли туда, где боль. И каждый раз пытались не убить, а договориться. Это необычно. — Это единственный способ. — Лев покачал головой. — Убивая, мы становимся такими же, как они. — Как «они»? — Лубский усмехнулся. — Знаешь, я много убивал. На войне, в органах. Думал, что это правильно. А теперь не знаю. — Что изменилось? — Вы. Ваша группа. Вы не ломаетесь. Даже когда всё против. Вы просто плывёте. Как эта ваша вода. Лев посмотрел на него. В светло-голубых глазах стояла такая тоска, что сердце сжалось. — Можно плыть с нами, — тихо сказал Лев. — Если захотите. Лубский долго молчал. Потом кивнул и ушёл, не прощаясь. Ночью Лев спустился к водному зеркалу один. Долго смотрел на чёрную гладь, потом спросил: — Что мне делать с ним? Вода всколыхнулась, и в ней появился образ. Раковский — молодой, здоровый, каким он был в Париже, в эмиграции. Он сидел за столиком в кафе, пил кофе и улыбался. Рядом сидел другой человек — молодой, с курчавыми волосами и светлыми глазами. — Мы все когда-то были другими, — услышал Лев. — Вопрос не в том, кем мы были. Вопрос в том, кем мы стали. Образ исчез. Лев остался один. Утром пришло письмо от Ведерникова: «Корчин. Лубский запросил перевод на постоянную работу с вашей группой. Начальство в недоумении, но разрешило — от него давно хотели избавиться. Теперь он официально ваш куратор. Что это значит — не знаю. Но, кажется, он сделал выбор. Раковский закончил очередную главу. Передал через верного человека: "Течение не остановить, но можно выбрать направление". Троцкий пишет. Говорят, книга выйдет в Европе. Доживёт ли до читателей — вопрос. Держитесь. В.» Лев прочитал письмо вслух. В комнате повисла тишина, потом Саша выдохнул: — Он с нами? — Похоже на то. — И что теперь? — Теперь будем учиться жить с ним. Как с Глобой, как с Крапивиным. Как с любым, кто выбирает путь. Вова хмыкнул: — Глоба сапожником стал. Крапивин детей учит. Интересно, кем станет этот? — Поэтом, — неожиданно сказал Максим. — Я слышу в нём ритм. Он был поэтом. Может быть, снова станет. На полигоне Саша и Вова создали новую фигуру — человека, стоящего на мосту и смотрящего в воду. Фигура была такой живой, что казалось — вот-вот шагнёт вниз, растворится в отражении. — Это он? — спросил Лев. — Это все мы, — ответил Саша. — Кто смотрит в воду и ищет себя. Фигура простояла почти час. Когда рассыпалась, в воздухе ещё долго висело тепло. Вечером Лубский пришёл на крыльцо с бутылкой чая и двумя кружками. Сел рядом, налил. — За знакомство, — сказал он. — Настоящее. — За выбор, — ответил Лев. Они чокнулись и сидели молча, глядя на фальшивое небо. — Знаешь, Корчин, — сказал наконец Лубский, — я ведь не просто так сюда пришёл. Я искал что-то, что держит людей вместе. Думал, что это идея, или долг, или страх. А это просто... вода. Текучая, живая, вечная. — Вода внутри нас. — Лев кивнул. — Мы все — её часть. — И куда она течёт? — Туда, где нужна. Лубский кивнул и замолчал. В его глазах впервые за долгое время не было тоски — только спокойствие. Ночью Лев снова спустился к водному зеркалу. На этот раз не спрашивал, не искал — просто сидел и смотрел. Вода показывала ему всё сразу: Раковского, Троцкого, отца, Нину, Максима, Гришу, Алекса, Котельникова, Сашу, Вову, Глобу, Крапивина, Лубского. Они плыли по огромной реке, держась за руки, и река несла их вдаль, к горизонту. — Мы доплывём, — прошептал Лев. — Течение не остановить, — ответила вода. --- Три недели до отъезда на «Янтарь-7» вместили в себя столько событий, сколько иной год не вмещает. Лев просыпался затемно, ложился за полночь, но не чувствовал усталости — вода внутри текла ровно. Каждая минута была на счету, каждый разговор — важен. Гриша закончил анализ всех доступных материалов по объекту. Разложив карты на столе в гостиной, водил указующим перстом по схемам: — «Янтарь-7» расположен в зоне вечной мерзлоты, в ста километрах от ближайшего посёлка. Три жилых корпуса, лабораторный блок, силовая установка. По периметру — колючая проволока и вышки. Обычный лагерь, если бы не одно «но». — Какое? — спросил Алекс. — Под землёй. Там, на глубине, находится естественная полость. Пещера, которую оборудовали под основной эксперимент. Именно там магические поля сошли с ума. Именно там гибнут люди. — Что за эксперимент? — спросила Нина. Гриша помолчал, потом ответил: — Пытаются создать искусственных магов. Берут обычных людей и воздействуют на них магическими полями высокой интенсивности. Хотят пробудить дар у тех, у кого его от природы нет. — Это возможно? — спросил Саша. — Теоретически — да. Но цена... — Гриша снял очки, протёр. — Организм не выдерживает. Те, у кого дар просыпается, сходят с ума. Те, у кого нет, — умирают. Выживаемость — меньше процента. В комнате повисла тишина. Вова сжал кулаки так, что побелели костяшки. — И мы должны это лечить? — спросил он глухо. — Должны стабилизировать поле, — поправил Гриша. — Чтобы эксперименты продолжались. Таков приказ. — А если мы сделаем так, что поле станет... мягче? — неожиданно спросил Максим. Все посмотрели на него. — Если мы изменим частоту, чтобы она не убивала, а просто... будила? Медленно, без боли? — Ты можешь? — спросил Лев. — Могу попробовать. Но для этого нужно будет войти в резонанс с полем. А это опасно. — Мы все пойдём. — Лев покачал головой. — Вместе. Лубский слушал этот разговор молча, сидя в углу. Когда все замолчали, вдруг заговорил: — Знаете, почему меня сюда послали? Потому что я однажды отказался участвовать в подобном эксперименте. В Москве. Сказал, что это бесчеловечно. Меня чуть не списали, но потом решили — пусть едет к вам, подальше от глаз. — И вы согласились? — спросила Нина. — Согласился. Потому что о вас слышал. Думал, может, здесь найду ответы. — Он усмехнулся. — Нашёл не ответы, а вопросы. Но это лучше. Саша и Вова переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то новое — уважение. На полигоне тренировки стали жёстче. Лев заставлял Сашу и Вова работать на пределе возможностей, создавать и разрушать, разрушать и создавать заново. Огонь и камень сплетались в невероятные конструкции, которые рушились через минуту, чтобы уступить место новым. — Зачем мы это делаем? — спросил однажды Саша, вытирая пот. — Всё равно всё рассыпается. — Затем, что в деле вы не будете иметь времени на ошибку, — ответил Лев. — Там, в Сибири, ваши конструкции должны стоять часами. Держать поле, не давать ему убивать. Если ошибётесь — погибнут люди. Саша побледнел, но кивнул. Вова молча сжал его плечо. Вечерами Лубский приходил на крыльцо, где обычно сидели Лев и Нина. Иногда молчал, иногда читал стихи — свои, которые начал писать снова. Стихи были странными, рваными, полными тоски и света одновременно. «Я устал от себя, от чужих зеркал, От дорог, что ведут не туда. Я искал свою душу, но не узнал — Оказалась она — вода». — Это про вас, — сказал он однажды, закончив. — Про вашу воду. — Про всех нас, — ответил Лев. Нина сидела рядом, перебирала травы. Иногда поднимала голову и смотрела на Льва — и в её взгляде было столько тепла, что Лев забывал о холоде, о страхе, о будущем. — Ты готова? — спросил он однажды. — Нет. Но это неважно. Важно, что мы вместе. Гриша тем временем продолжал исследования. Он нашёл в старых архивах упоминания о подобных экспериментах ещё в царское время. Тогда их проводили тайно, в подвалах монастырей. Результаты были те же — смерть, безумие, отчаяние. Но один случай выделялся. — Вот, смотрите, — сказал он, показывая пожелтевший лист. — Монах Феофан, 1895 год. Над ним проводили эксперимент, он выжил. И не просто выжил — у него открылся дар исцеления. Он потом много лет лечил людей в окрестных деревнях. Умер своей смертью в 1916-м. — Значит, возможно, — сказал Максим. — Возможно. Но цена — безумие на грани. Феофан потом говорил, что видел Бога и дьявола одновременно. Что они спорили за его душу. И только вера спасла. — У нас нет веры, — тихо сказал Алекс. — Есть, — возразила Нина. — Мы верим друг в друга. Этого достаточно. За неделю до отъезда Лев спустился к водному зеркалу в последний раз. Вода показала ему Раковского — тот лежал в постели, бледный, с закрытыми глазами. Но когда Лев всмотрелся, старик открыл глаза и посмотрел прямо в воду. «Я не умру, пока ты не вернёшься, — услышал Лев. — Иди. Я подожду». Потом показался Троцкий. Он стоял на берегу моря и смотрел на закат. В руках держал толстую рукопись. «Это моя книга, — сказал он. — Моя жизнь. Передай своим. Пусть знают: мы были». Потом — отец. Он сидел в своей избе, перед ним лежал камень — точно такой же, как у Льва. Он гладил его пальцами и улыбался. «Я доплыл, сынок. Ты плыви». Лев вышел из зала с чувством, что получил благословение. Утром последнего дня группа собралась на полигоне. Саша и Вова создали огромную фигуру — девять человек, держащихся за руки, стоящих на берегу реки. Фигура прожила три часа, пока хватало сил, и рассыпалась только когда солнце (фальшивое) начало клониться к закату. — Это мы, — сказал Саша. — Все. — И те, кто с нами, — добавил Вова. — Раковский, Троцкий, отец Льва, Глоба, Крапивин, Лубский. — И те, кого мы спасём, — закончила Нина. Лев смотрел на них и думал о том, что они стали семьёй. Не по крови — по духу. Лубский подошёл, встал рядом. — Я с вами, — сказал он. — Куда бы вы ни плыли. — Знаю. — Лев кивнул. — Ты уже с нами. Ночью, перед сном, Лев и Нина сидели на крыльце. Камень матери и камень Севера лежали рядом, пульсируя в унисон. — Ты боишься? — спросила Нина. — Боюсь. Но не за себя — за вас. — Мы справимся. Мы всегда справлялись. Лев обнял её. Вода текла ровно, спокойно. Она знала: завтра начнётся новый этап. Самый трудный. Но они готовы. Утром пришла телеграмма от Ведерникова: «Корчин. На объекте «Янтарь-7» очередная вспышка. Десять погибших. Ждут вас. Раковский жив. Троцкий жив. Отец жив. Держитесь. В.» Лев прочитал и спрятал телеграмму в карман, рядом с камнями. — Пора, — сказал он. Группа собралась у ворот. Саша и Вова — с рюкзаками, набитыми припасами. Нина — с мешочками трав. Гриша — с приборами. Максим — с закрытыми глазами, слушающий шумы. Алекс и Котельников — с оружием и ломом. Лубский — с блокнотом для стихов. — Все готовы? — спросил Лев. — Все, — ответили они хором. Грузовик ждал у ворот. Семён, верный водитель, кивнул им, завёл мотор. Лев обернулся на Медную гору. Она стояла седая, величественная, вечная. — Поехали, — сказал он. Грузовик тронулся. За спиной оставалась школа. Впереди была Сибирь. И новый берег.