Глава 9. Когда стихает крик

Год спустя — И помните: испытание бывает дано не за грехи, но за силу, коей человек ещё не познал в себе. Голос пастора раскатывался над сводами церкви мягко, но тяжело, обрушиваясь на головы прихожан. Его речи всегда были ровными, выдержанными, и сегодняшний день не был исключением. Ян сидел в самой дальней части скамей, где слабый свет от ламп смешивался с тенью. Его взгляд был прикован к полу — он даже не пытался поднять голову. Слова скользили мимо сознания, то и дело обрываясь. Будто не находили в нём отклика. Церковь была почти полной. Люди рядом тихо кивали, шептали слова, складывали руки в молитве. Казалось, каждый хоть на мгновение ловил во фразах пастора утешение. Но не он. Он слушал, но ничего не слышал. Он сидел, почти не чувствуя собственного тела. Он был тут лишь номинально. Фактически — его не было нигде. Пастор продолжил: — И если ваш путь омрачён, не думайте, что вы оставлены. Тьма — лишь оболочка света, что ещё не дошёл до вас. Ян прикрыл глаза. Ему казалось, что до него уже год не доходит вовсе. И что он вообще тут делает? Когда служба закончилась, он вышел одним из последних. Дверь мягко закрылась за спиной, и мир сразу окрасился в стальной цвет. Над городом висел проливной дождь — густой, как ткань. Он падал ровными вертикальными линиями, смешиваясь с едва выпавшим снегом и образовывая грязь. В этом году Рождество не ощущалось волшебным. Больше ничего не ощущалось таковым. Серая каша заменила чистый белый снег, а улицы Оксфорда пустовали. Мир будто оплакивал его потерю вместе с ним. Ян поднял воротник пальто, игнорируя капли, что то и дело опускались ему на волосы. Сейчас ему было всё равно — на холод, на сырость, на мокрый ветер, от которого резало щёки. Он сделал шаг на тротуар и остановился, позволяя дождю стекать по лицу. Казалось, будто небеса плачут за него, ведь у него слёзы давным-давно закончились. Он чувствовал пустоту. Сегодня. Вчера. Позавчера. Она поселилась глубоко внутри, словно в своём собственном доме, и наотрез отказывалась уходить. Год. Ровно год, как в нём образовалась дыра — такая бездонная и болезненная. Он шёл по улице медленно. Машины проезжали мимо, поднимая брызги. Люди прятались под зонтами, ускоряя шаг. Ему же некуда было спешить. Нащупав в кармане пальто пачку сигарет, он попытался закурить. Но, как назло, сигареты отсырели, а зажигалка перестала работать. Он раздражённо швырнул на землю то единственное, что всё ещё было не безразлично. Иногда он ловил себя на том, что движения его тела существуют отдельно, а он будто наблюдает со стороны. Вот он идёт. Дышит. Моргает. Держит руки в карманах. Но всё это — словно действия чужого человека. Человека, у которого не было ничего. Ни мыслей. Ни чувств. Ни планов. Абсолютно ничего. Каждый шаг давался с огромным трудом. И был скорее не его желанием, а вынужденным действием. И результатом регулярного приёма таблеток. Была бы его воля, он бы заперся в своём доме — пыльном, грязном, бездушном — и остался бы там навсегда. Собственно, почти так оно и было. Церковь и психиатр — единственные места, куда он заставлял себя являться. Не ради собственного блага — ради матери, что увядала вместе с ним. Она надеялась, что медицина и Бог спасут её сына. Каждый день она молилась и ждала чуда. А Ян… Ян больше ничего не ждал. Он чувствовал себя оставленным тем самым Богом. Раньше это казалось невозможным: Бог не бросает. Бог ведёт. Бог слышит. Теперь Ян ловил себя на том, что вторил по кругу одну и ту же мысль: «Если это испытание, то за что? Если наказание, то где мой грех? Если урок… то чему он может меня научить, если мне уже всё равно?» Он не искал ответа. Даже если бы пастор Агапе подошёл прямо сейчас и объяснил всё до последней запятой, Ян лишь кивнул бы и пошёл дальше. Ему всё равно. Не потому, что он разочаровался или озлобился. Нет. Потому что, когда так долго носишь в себе боль, она становится лишь фоном. Монотонным и серым. Словно небо. Словно улицы, по которым он ходит изо дня в день. Иногда, просыпаясь, он чувствовал не боль, а пустоту. Абсолютно чистое, ровное ничто, которое и пугать-то уже перестало. Он не хотел смерти, но и жить не желал. Да и не мог. Жизнь растворилась, оставив только имитацию. Дождь усилился. Ян остановился у перекрёстка, глядя, как красный свет светофора отражается в мокром асфальте. Люди толкались под зонтами, кто-то ругался, кто-то спешил успеть на автобус. Мир жил. Двигался. Шумел. А он — стоял. И чувствовал себя странно лишним. Будто иностранец в чужой стране, чужом городе, где ему нет места. — Господи… — выдохнул он почти беззвучно. Это была не молитва. Не просьба. Просто тихая попытка понять, слышит ли его кто-то. Ответа, конечно же, не было. Ян поднял голову. Небо, на которое он когда-то смотрел с надеждой, верой, теперь казалось пустым и безликим. А может, оно просто отражало его самого. Он больше не знал, что делать, что чувствовать. Не знал, где искать смысл. Да и не уверен, что хочет искать его вовсе.

***

В коридоре у кабинета стояла тишина, нарушаемая лишь звуком настенных часов. Ян сидел на стуле у окна, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. Он смотрел в пол, стараясь не думать о том, сколько раз уже сидел здесь за год. Казалось, эти стены он знал до мельчайшей трещины, проплешины. — Мистер Хилл, можете заходить. — позвала ассистентка. Он не без усилия поднялся и вошел в кабинет. Психиатр сидел за столом, перебирая записи. Мужчина лет пятидесяти, спокойный, внимательный. За год Ян привык к его взгляду — выжидающему, осторожному, будто врач каждый раз проверял, не стал ли пациент более уязвимым. — Как вы, Ян? — спросил он мягко. Ян пожал плечами. — Нормально. Доктор слегка наклонил голову, в явном недоверии. — Спите? — Иногда. — Сны? — уточнил врач. — Те, что… касаются вашей девушки? Ян замер всего на долю секунды. Этого хватило бы любому внимательному человеку. — Нет. — соврал он, отводя взгляд. — Уже нет. Доктор посмотрел на него чуть дольше обычного. — Вы уверены? Он кивнул. Врать было легче, чем объяснять правду — что каждую ночь, каждую чертову ночь Лэйн приходит к нему во сне. Что он просыпается с ощущением, будто его сердце кто-то сдавливал руками. Что после он часами пытается унять эту боль и тошноту, что подкатывает к самому горлу. Что эти сны — единственное, что осталось от нее, и единственное, что он боится потерять. Доктор вздохнул и сделал пометку в карте. — Я выпишу вам другое средство. Более щадящее. Вам нужно немного стабилизировать сон, чтобы организм мог восстановиться. Ян кивнул, слушая вполуха. Он уже знал, что дома у него целая полка почти таких же упаковок. Одни не действовали, другие — делали хуже. Но врач говорил, и Ян позволял ему говорить. Так было проще. Когда прием был окончен, Ян взял рецепт и вышел из клиники, чувствуя, как холодный воздух улицы словно протыкает кожу. Ветер ударил в лицо с новой силой. Но все это было неважно.

***

В квартире воздух был застоявшимся, тяжелым. Войдя, он не включил свет — как и всегда. Пальто медленно впитывало тепло его тела, оставляя по полу мокрые следы. Он прошел мимо коробок под елкой — тех самых, которые в том году бережно упаковывала Анна. Раньше один лишь взгляд на них отзывался в сердце острой болью, а теперь было все равно. И вот они лежат тут пыльные, как надгробные камни на чьем-то семейном кладбище. Он поставил чайник, набрав воду просто из-под крана. Поставив огонь на максимум, присел на стул. Пакет из аптеки лежал перед ним. Очередной блистер, очередное средство «помочь стабилизироваться», как говорил врач. Все они стояли на одной полке — выстроенные аккуратно, почти под линейку, словно он пытался таким образом удержать свой мир от распада. Но мир все равно распался. А таблетки не помогли. Ян взглянул на новенькие таблетки и попытался открыть упаковку. Но дрожь в пальцах то и дело мешала ему, заставляя нервничать. Тогда, окончательно взбешенный, он кое-как выковырял из маленьких выемок в пластинке одну таблетку. А следом — вторую. Стоило ли принимать две сразу? Наверное, нет. Но на это ему было абсолютно все равно. Чайник вскрикнул мерзким свистом, но Ян услышал только сейчас. Он подошел. Выключил. Найдя одну из немногочисленных чистых кружек, он налил в нее кипяток. И лишь тогда заметил, что чая нет уже много месяцев. Когда закончился — он не знает. Он уже не замечал разницу между «есть» и «нет». Вода дрожала в кружке, отражая его лицо — такое чужое, незнакомое. Он похудел на килограмм десять, не меньше. Под глазами залегли черные, словно ночь, мешки. Глаза, пустые, безразличные, смотрели на него с отражения. Он вылил воду, оставив чашку в раковине. В спальне пахло грязью. Воздух тут был холоднее, чем на кухне, словно время тут застыло год назад. Он упал на кровать. Влажная одежда прилипала к коже, но он не стал снимать ее. Пусть холод держит его здесь, в этом мире. Глаза закрылись сами. И Ян нырнул в глубокую пучину тьмы.

***

Она снова стоит передо мной. И я ненавижу тот момент… тот миг, когда вижу ее такой живой, знакомой до боли… моей. Но я знаю, что это сон. Все вокруг — ненастоящее. И сейчас я буду снова смотреть, как она умирает. Опять. В который раз. Я делаю шаг к ней, и сердце сжимается так, будто чьи-то руки крепко держат его внутри грудной клетки. Год прошел, но она все еще меня — дом. Дом, который сгорел дотла. — Лэйн… Я пытаюсь произнести ее имя, но голос не выходит. Во сне голос всегда меня подводит. Оставляет одного с этой тупой немотой. Она не двигается. Не отвечает. Стоит так близко, что я могу рассмотреть каждую до боли знакомую черту. Я тянусь к ней ладонью — так осторожно, будто боюсь, что она сломается от моего прикосновения. Я знаю, что сломается. Каждый раз ломается. Но я не могу не тянуться. Кольцо, что я так и не надел на ее палец, лежит у меня в руке. Чертово кольцо. Почему оно здесь? Почему я так отчетливо чувствую его вес, холод, металл? Листья на кольце царапают мои пальцы. Я подношу его к ее пальцам, и в груди поднимается странное тепло. Какая-то глупая надежда, которую я не просил. Пусть в этот раз все будет иначе. Пусть сейчас она… будет жива. Прошу. Я надеваю кольцо — и сразу слышу этот звук. Тонкий. Едва уловимый. Как первый треск льда. Ее кожа… Господи. Ее кожа трескается. — НЕТ, НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА. Я хватаю ее руку, но пальцы проходят сквозь нее. Сквозь мою Лэйн. Ее лицо начинает осыпаться, как штукатурка на старой стене. В щеке образовалась дыра, зияя тьмой. Ресницы опадают, словно кто-то сдул их одним махом. Губы… мои любимые губы… По ним расходятся мелкие трещины, словно на иссохшей, голодной земле. У меня перехватывает дыхание. Я хватаю ртом воздух, но легкие словно заполнены иглами. — Пожалуйста, останься. Пожалуйста. Не важно, что это сон. Не важно, что она давно исчезла. Не важно, что я проживал это уже тысячу раз. Каждый раз — будто впервые. Каждый раз — будто меня режут изнутри. Ее волосы осыпаются последними. Длинные, побелевшие пряди летят прямо в меня, цепляясь за одежду, лицо, руки. Я пытаюсь удержать их. Но вижу лишь пустоту. И когда она исчезает полностью, я чувствую, как внутри что-то медленно умирает. Словно сердце вырвали голыми руками, и волны боли начинают подступать перед тем, как обратить меня в ничто. Я остаюсь один в болезненном, глухом безмолвии. Каждый раз я думаю, что привыкну. Что тело перестанет реагировать. Что боль притупится. Но нет. Каждый сон разрывает меня так, будто я впервые потерял ее. И я снова падаю в темноту. И снова чувствую, что эта темнота — единственное место, где мне осталось быть.

***

Ян резко открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух. Он вскинулся с кровати, хватаясь за горло. Его лоб был покрыт липким потом, и влажные пряди прилипли к вискам. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где он. Комната. Кровать. Потолок. Он провел дрожащей рукой по лицу. Сон еще оставался где-то рядом, от чего привычная тошнота подступила к горлу. Ее лицо. Ее пальцы. Как она рассыпалась у него на глазах. Грудь снова дернуло. Воздух заходил тяжело, болезненно. С каждым вдохом будто приходилось проталкивать через легкие комок, который там застрял. Пальцы сжали простынь. Он медленно поднял взгляд на окно. Снаружи раскинула свои объятия тьма. Он не знал, сколько проспал. Час? Пять? Без разницы. Телефон неприятно завибрировал. Жужжание вспороло тишину, заставив Яна поморщиться. Нащупав устройство, он взглянул на экран — звонил Павел. Но Ян не спешил поднимать трубку. Звонок стих. Тишина вернулась, еще напряженнее, чем до этого. Спустя пару секунд телефон дрогнул снова — Павел, как и всегда, не оставлял попыток. Ян с раздражением нажал на зеленую кнопку, принимая вызов, поднес к уху, не пытаясь скрыть усталость в голосе. — Что? — коротко бросил он. На линии слышалась тишина, и только затем прозвучал тихий голос Павла. — Ян… как ты? Ян выдохнул. Сколько раз за последний год он слышал этот вопрос от близких? Тысячу? Две? Наверное, больше. — Нормально. Но слово прозвучало пусто — так же пусто, как было в его душе. Павел, кажется, это почувствовал, но не стал спорить. Некоторое время они просто молчали. Ян смотрел в одну точку на стене, где висела гирлянда. — Я звонил раньше, — наконец сказал Павел. Былая уверенность, которой был пропитан некогда его голос, давно исчезла. — Знаю, — тихо бросил Ян. — Ты не взял трубку. — Павел… — Ян устало провел рукой по лицу. — Ты не обязан звонить каждый раз. Не нужно проверять, все ли со мной… — он замолчал, подбирая слова. — Нормально ли я. Он хотел сказать иначе — резче, больнее. Но сдержался. На том конце линии Павел вздохнул еле слышно. — Ян, мы просто… переживаем. Ты же понимаешь. После всего этого… — Павел замолчал на пару секунд, подбирая слова. — Ты пропадаешь. Не отвечаешь. Не выходишь из дома. Нам страшно за тебя. И… Лэйн бы не хотела… — Не смей. — резко перебил Ян. Голос сорвался. Ян почувствовал, как голова начинает кружиться, то ли от голода, то ли от болезненности фразы, что так и не закончил друг. — Ян, я… — Не смей говорить, чего бы она хотела, — повторил он уже тише, но гораздо жестче. — Ты не знаешь этого. Никто не знает. Лэйн мертва. Слова сами вырвались. Павел замолчал. Ян сглотнул. Сердце билось тяжело, гулко. Он смотрел в окно, где темнота будто сгустилась от отвратительной, ужасающей правды, которая вырвалась наружу. Ян закрыл глаза. — Мне пора, — едва слышно сказал он. — Ян, подожди, ты… Но линия уже оборвалась. Он отбросил телефон на кровать. Тот упал мягко, утонув в складках одеяла. Ян опустил голову на ладони. Комната не изменилась. Темнота не ушла. Удушливая тишина вновь сомкнулась вокруг него. Он сделал вдох. Медленный. С трудом. И понял, что этот дом давно перестал быть домом. А он — человеком, который что-то ждет. Теперь он только существовал. В серости. В тишине. В жизни, которую он не просил и не выбирал. По щеке скатилась слеза, оставляя за собой мокрую дорожку.

***

День был пасмурным, тусклым. Как и почти каждый день в течение последнего года. Ян сидел у окна автобуса, уткнувшись взглядом в бледное отражение стекла. За стеклом проплывали мокрые, холодные улицы. Люди двигались быстро, кто-то спешил на работу, кто-то толкал коляску перед собой, кто-то держал за руку ребенка. Пары, семьи, обычные прохожие, живущие свои жизни. Он смотрел на них так, будто наблюдал за миром, который его больше не касается. Сторонний наблюдатель чужого счастья и мира, где будущее все еще существует. «Это могли быть мы» — проскользнула мысль. Он не оттолкнул ее. Уже давно не боролся с приступами боли — они приходили и уходили, как дыхание. На его коленях лежал букет белых лилий. Стебли холодили пальцы, но он не отпускал их. Чистый белый цвет лилий напоминал тот самый первый рождественский снег прошлого года, когда в мире еще были краски, надежда, вера. До того, как все вдребезги разбилось о несправедливость жизни. Когда автобус затормозил у нужной остановки, Ян поднялся и вышел. Медленно, будто шаги давались тяжелее, чем должны. Перед ним возвышались огромные железные ворота. На чугунных прутьях — тонкая паутина, капли дождя, следы давнего лоска, который давно сошел. Кладбище Холиуэлл. Старинное, тихое, спрятанное среди деревьев, далекое от туристических маршрутов. Место, где тишина шла руку об руку со скорбью. Ян прошел внутрь. Сразу ударил запах сырой земли, мокрой листвы, камня, который хранит чужие имена. Надгробия тянулись в разные стороны — высокие, низкие, ровные, перекошенные. Каменные ангелы с потемневшими крыльями. Кресты, покрытые мхом. Сотни историй, о которых никто уже не помнит. Сотни имен, которые никто уже не оплакивает. Но он был не среди них. Он шел по тропинке, пока не остановился у знакомой плиты. Надгробие было простым — серый гранит, аккуратная полировка, четкие буквы. Мокрая листва примерзла к части гравировки, оставляя видимой только ее часть:

Л….

…. — 2024

Любимая дочь, девушка, друг.

…. в наших сердцах

Он всегда задерживал взгляд на дате смерти. 2024. Год, который до сих пор не укладывался внутри. Год, который он мысленно все еще пытался переписать, словно могла быть другая версия. Он стоял молча, пока дыхание не выровнялось. Только после этого опустил букет на каменную плиту. Белые лилии легли аккуратно, будто боялись потревожить тишину вокруг. — Привет. Давно не навещал, прости. — сказал Ян, зная, что прошло всего пара дней. Могильная плита молчала, будто принимая его извинения. — Все говорят… — вел он дальше тихо. — Что мне нужно жить дальше. Он усмехнулся криво, горько. Усмехнулся так, как улыбаются люди, не верящие собственным словам. — Говорят, что ты бы этого хотела. — он провел ладонью по холодному краю надгробия. — Но они не знают тебя. Не знают нас. Как могут говорить, чего бы ты хотела? Внутри поднялся глухой ком, который давил на горло. Он сделал вдох — долгий, судорожный, болезненный. — Знаешь… иногда мне кажется, что похоронили не тебя… а нас обоих. Он немного наклонился, взгляд упал на маленький медальон, врезанный в гранит — декоративное изображение крыла. Его пальцы едва заметно дернулись. Это был единственный физический след, который они смогли вернуть домой. Тело так и не нашли. Но следы крови, вещи… все указывало на гибель. Полгода поисков, эксперты, спасатели, международные отчеты. Ее семья долго не хотела верить, но реальность была сильнее. Лэйн похоронили в Оксфорде, потому что здесь была ее последняя жизнь, ее жилье, ее круг. На церемонии Ян впервые увидел ее семью. Он помнил, как мать Лэйн смотрела на него — пустым, осиротевшим взглядом. Помнил, как каждый из них держал этот кулон, прежде чем опустить в пустой, холодный гроб и похоронить под толщей земли. Единственное, что они могли похоронить в тот день. Его пальцы сжались. — Черт… Он поднял взгляд на серое небо. Ветер слегка колыхнул ветви надгробных деревьев. — Я говорю с камнем… — он тихо усмехнулся, озлобленно и безжизненно. — Тебя ведь тут даже нет. Он провел ладонью по плите — медленно, нежно, будто забыв, что перед ним лишь камень. — Если бы ты знала, как я скучаю… Он замолчал, чувствуя, как слова становятся ненужными. На кладбище никто не отвечает. Никогда. И он это знал. Сквозь ветви прошел порыв ветра. Упали одинокие капли — дождь снова начинался. Ян стоял молча, пока лилии под его ногами не намокли полностью. Пока пальцы не заледенели. Он выпрямился. На секунду показалось, что могила тяжелеет — будто тянет его вниз. Но он отвернулся и пошел прочь, оставив за собой только мокрые следы на узкой дорожке.