Глава 16. 1 декабря 1995 г.

Хогвартс тянулся башнями вверх. Запретный лес перешептывался о чем-то своем. Тропинки с благодарностью вспоминали каждый шаг. Сириус шел к главным дверям и предвкушал встречу с родным местом. С тяжелым скрипом распахнулся вход и перед ним предстал Большой зал – выкрашенный в серую краску. Желтая полоса на уровне плеч огибала каждый угол. Амелия Боунс повернула голову. - Для начала думаю начать с этого, - и топнув каблуком, ушла в неизвестном направлении. На полу сидели все - Регулус, согнувшись в три погибели; Джеймс, вытирая пот с лица; Римус на корточках; Лили старательно работала. Даже его мать - Вальбурга – плакала, но все равно выдирала паркет. Сириус обернулся. Сальма сидела на коленях и не смотрела на него. Разобрав несколько досок, провела рукой по песку и принялась копать чем подвернулось. Подняла на него взгляд. Он проснулся в своей кровати. То, что можно назвать солнцем в ноябре, уже расплескало свой свет. Одеяло сбилось в ногах. С подоконника пахло мокрыми сигаретами. Поморщился и уткнулся в подушку. От нее тянуло тем же. Сел и почесал живот. Лениво потянулся. Взмах палочкой и постельное белье сползло с кровати. Свернулось в гнездо. Он поднял его и спустился на первый этаж. В небольшой комнате сбоку от кухни, благодаря усилиям Молли, было подобие прачечной. В шкафу аккуратно сложены комплекты застиранного белья, полотенца, салфетки. Он кинул все в большую корзину и вышел. Прислушался. Кикимер о чем-то отчитывался спящему портрету Вальбурги. Ему не хотелось знать о чем. Хотелось только закинуть что-нибудь в рот, умыться и провести этот день так как он его заслуживает – с мотоциклом, музыкой и без единого человека вокруг. Покопавшись в чулане, собрал себе ленивый бутерброд. Налил кружку чая, оперся рукой об стол. И уставился в окно. Шел снег. Крупные хлопья. Подошел ближе, ожидая увидеть припорошенную землю. Но только серость и слякоть. Недовольно хмыкнув, вернулся за постельным бельем и пошел наверх. В комнате также серо, как и на улице. Полосатый матрац с выцветшей тканью доводил все до удручающего состояния. Взмах палочки – и простынь легла куда нужно. Подушки прыгнули в наволочки. Пододеяльник завершил композицию и Сириус одобрительно кивнул. Через десять минут он уже стоял перед мотоциклом. Он был безупречен. Но совершенно очевидно, что требовалась новая деталь. Какая именно - еще не придумал. С сигаретой в зубах обошел его с крайне деловым видом. Включил радио. The Rolling Stones – Monkey Man. Нога сама закачалась в такт и идея пришла. - Готов, красавец? – спросил он у мотоцикла. И, кажется, тот ответил да. Сначала он принялся рыться в одном из ящиков. Комок собственных волос тут же прилип к руке. - Да чтоб тебя! - стянул их, скатал между пальцами и бросил обратно. Нашел старую грипсу. Отрезал кусок. Направил на него палочку. - Калефакс, - резина дрогнула и начала медленно нагреваться. Он провел по ней пальцем – горячо. Слишком. Одернул. Начал кусать губу и сдвинул брови. Коснулся палочкой, и температура стала спадать. Резина стала рассыпаться. - Понял. И отрезал новый кусок. Оказался больше, чем нужно. Порезал наполовину. - Калефакс, - снова нагрев. – Темпэро, - палочка чуть завибрировала, температура держится. – Инсуло, - и она держится только в грипсе. – Прекрасно! Теперь оставалось проверить на руле. Прижал кусок к металлическому рулю. Наложил заклинания. Нагревается. Как и руль. Он почесал лоб. Все сначала. Только теперь с использованием «Фламмо протего». На этот раз резина нагрелась, как и где надо. Одобрительно кивнул. Снял левую грипсу с руля. Повторил. Подождал. Работает. Снял правую и снова порядок. Теперь нужно, как он называл, «приучить». Для этого понадобилась сигарета. Чтобы они работали как надо, необходимо: задать команду и замкнуть. Чтобы не было случайностей летним днем. Потому он мысленно пробежался по учебнику заклинаний. Предусмотрительно положил палочку в сторону. На всякий случай. - Инци… Инцитарэ. Инцитарэ. Ага, - наложил заклинание. – Грей. – но грипса не слушалась. – Грей, бля! Резина начала нагреваться и удерживать температуру. - Клавус! – произнес он, как оберег от случайностей. Повторил все тоже со второй штукой. Закрепил грипсы на руле и проверил снова. К сожалению, без «бля» реакции не было. Но его это только рассмешило. Настало время второго круга вокруг мотоцикла и поиска нового улучшения. Идея пришла спустя пару шагов – сиденье тоже должно нагреваться. Как-то в молодости он думал об этом. Но руки все не доходили. Сейчас был готов хоть разобрать и собрать его заново, лишь бы не думать о делах Ордена. При всей его страсти, холодная война утомительнее открытых сражений. Но все еще остается войной. Он откинул седло. Открутил болты. Снял ограничительный тросик. На всякий случай, проверил уровень масла. Взгляд упал на катушки зажигания. Отложил седло. И мысленно составил список: провода, масло, седло. К наждачной бумаге прилип клок волос. Он выругался, скрутил его и бросил обратно. Снял провода. Один очистил, второй обрезал. Собрал обратно. Вспомнил о защите. Снова в ящики. Теперь к волосам добавились фантики. Это последствия его воспитания. Говорил Гарри бросать прямо туда, потом выкинут. Конечно. Нанес защиту. Завел мотоцикл, проблем не было. Залил масло. Повернул голову – седло все еще лежит. Занес палочку. - Калефакс! – и ровно по центру маленькая прожженная дыра. Блэк недовольно цыкнул. Закурил. В одном точно должен быть новый чехол. Перевернув три ящика, обнаружил шлем. Пыльный, старый и с дурацкой наклейкой в виде звездочки. Требование юной Сальмы аль Фарис Локвуд. При ней он всегда его носил или делал вид. А сейчас провел ладонью, сидя на корточках. Усмехнулся. Сел на пол и протер. Натянул на голову и вытянул ноги. Несколько раз себя ударил для проверки. Рука, опиравшаяся об пол, задела холщевую ткань. Та соскользнула вниз вместе с клубом пыли. Он откашлялся. Обернулся и вздрогнул. - Блять! – портрет молодой Вальбурги стоял прямо позади него. Молодая женщина со всем небрежным изяществом Блэков подняла подбородок и оглядела его как незнакомца. - Что? Спрятала, чтобы не напоминать себе, что когда-то была лучше? – со всей язвительностью спросил он, зная, что эта черта - от нее. Отец был чуть тише. Он поднял портрет, развернул к стене и накрыл полотном. Шлем стал сжимать голову. С усилием снял его и положил с краю. Люк на крышу распахнулся, и на пол упали холодные капли. Твердым шагом поднялся наверх. Снег все падал и таял. Запрокинув голову, он уставился в небо. Снежинки сливались с цветом облаков. На его волосах они медленно обращались в слезинки. Сириус долго стоял на крыше. Смотрел на грязный тротуар, размокший мусор. Пар шел из носа и смешивался с дымом сигареты. Он шаркнул ногой по парапету и вернулся внутрь. К седлу и теплу. Чехол нашелся. Даже гораздо лучше нынешнего. Несколько взмахов палочки, пара прикрученных болтов и мотоцикл стал еще лучше. - Доволен? – с улыбкой похлопал по сиденью, еще оглядел его и пошел вниз.

***

На третьем этаже напротив библиотеки находилась одна из гостевых спален – перевалочный пункт Римуса. Сам он говорил, что дома у него нет. На самом деле, он был. Просто после смерти отца там стало тяжело находиться. Поэтому важные вещи держал рядом с Сириусом. Тот, прекрасно это знал, поэтому первым делом подобрал ему самую спокойную и чистую комнату. Гриммо и сам должен был стать перевалочным пунктом. Но вечно меняющиеся обстоятельства заставляли остатки Мародеров здесь задержаться и даже укорениться. Комната Римуса была нейтральной. В ней не было темных артефактов, портретов, сотни воющих книг. Сириус уже потом вспомнил, что ее держали для «неугодных» родственников. И их это более чем устроило. На небольшом столе лежали книги и маленькое радио. На шипящей станции играл Iggy Pop – Fall In Love With Me. На крючке на двери висела парадная мантия. В шкафу несколько вещей были сложены в аккуратные стопки. Пыли не было, даже пепельница всегда была чистой. Хотя он старался в комнате не курить. Получалось не всегда, особенно в самые темные ночи. Сам Римус сидел, скрючившись, за столом. На коленях лежал полосатый свитер. Дорогой и любимый. Еще подарок матери. Локоть джемпера истерся от привычки скользить по столу. Он уже давно научился шить. Магия не умела исправлять то, что уже сломано. Она не была лекарством, только инструментом. Рука дрожала. Он зажал иглу между губ и несколько раз покрутил локтем. Выключил радио – отвлекало. Аккуратный стежок от одного края к другому, проводя нить через ряды. Не пропустить, подтянуть одну к другой, но не сильно. Работал, чуть прикусив язык. Иногда разгибая спину, но только для того, чтобы прищуриться и проверить. Постепенно дыра исчезла. Остался только бежевый овал на горчично-белом свитере. Римус встал, повесил его на спинку стула и меланхолично поглядел в окно. Серый пейзаж площади Гриммо разбавлялся крапинками пушистого снега. Крыши были все так же пусты и неказисты. Слякоть подчеркнула все их недостатки. Ему захотелось пустить в комнату свежесть. Но улица пахла только грязным мокрым асфальтом. Он обреченно выдохнул и, чуть разбежавшись, плюхнулся на кровать. Несколько перьев взлетели в воздух. Вжал плечи и приподнялся, будто что-то испортил. Провел рукой по краю и только тогда опустил голову на подушку. В доме было тихо. Видимо, первый снег угомонил даже Кикимера. Затем сунул руку под подушку и достал книгу. На обложке было написано «Не играй душой». Миловидная шатенка куталась в белую шубу и загадочно смотрела в даль. Он поглубже устроился в кровати и раскрыл ее. Выпала закладка. На огрызке бумаги круглым и немного детским почерком было написано: «Я подумала, что тебе это понадобится. Тебя не было, оставила Сириусу. Тонкс». В верхнем крае круглый росчерк пера. Улыбнувшись, аккуратно положил на грудь. Глава тридцать четыре начиналась скучно. Главная героиня – неприметная школьница Ребекка – снова одна бродила по парку. Думала, что ее возлюбленный – Алекс – точно на нее больше не взглянет. В прошлой главе она убежала от него в слезах, после того как увидела его с незнакомой девушкой. Римус все равно вчитывался. Подростковые романы о любви были его тайной страстью. Он никогда не упускал возможности пройти с очередной Ребеккой путь от врагов к возлюбленным. Или от фальшивых отношений к настоящим. Или запретная любовь. Любимый, конечно, вынужденная близость. О романе по этому тропу, что разгорался в коридорах за стеной, он старался не думать. Не ему это делать. И вот Ребекка приходит к своей любимой скамейке. Смотрит на вечерний город. Такой небольшой и такой маленький для ее скромных амбиций. Но позади раздался треск веток. Римус автоматически перелистнул страницу. «Алекс в куртке с капюшоном застыл на месте. Взгляд его аметистовых глаз источал всю скорбь мира. Он был таким красивым. Русые пряди падали на его лоб. А губы, похожие на лепесток цветка, были приоткрыты. Сердце Ребекки остановилось и упало в пятки. Она старалась держать лицо, но слезы предательски потекли по ее красивым щекам. Каждый удар сердца раздавался эхом, руки тряслись. Ей захотелось закричать, но она сдержалась». Римус остановился. На месте Ребекки он бы точно так не сделал. Кажется, он закричал бы. Но не от страха, а от гнева. Или нет. Скорее, уехал бы из страны. И все-таки нет. Это не в его стиле. Наверное, продолжил бы загадочно смотреть и никогда не говорить первым. «- Можно с тобой поговорить, Ребекка? – спросил Алекс, глядя в ее шоколадные глаза». Он вспомнил о плитке, спрятанной в ящике стола. Поднялся, не отрываясь от книги, достал и лег на бок. Фольга зашелестела. «Она молча подвинулась. В ее сумке были тяжелые учебники, потому что она была умной». «Прям как я», - подумал он и отломил кусочек шоколада. «- Зачем ты пришел сюда, Алекс? – тихо спросила Ребекка, щеки ее покраснели, а глаза чуть опухли. Но это совсем ее не портило, ведь она была красивой. Но не знала об этом. - Я хочу поговорить с тобой… - опустив взгляд, сказал Алекс. Вся его крепкая фигура говорила о сожалении. Красивые белые руки пригладили брюки и затряслись. - Нам не о чем с тобой говорить, Алекс, - чуть закусив губу, говорила она. - Прошу тебя, выслушай меня, - не унимался он. И достал что-то из кармана». Римус поднял брови, схватил еще кусочек и перелистнул страницу. «Ребекка не смотрела на него. Боялась до дрожи в коленях. До пропущенных ударов сердца. Что не удержится и простит его. Но он ведь так плохо с ней поступил. Обещал любовь до гроба, а сам гулял с другой около своего большого поместья». Римусу нравилось легкое чтение. Голова разгружалась моментально. После всех дежурств и полнолуний оставалось только смотреть в стену. В моменты отчаяния выть. С этим у него проблем не возникало. Скорее наоборот. Поэтому он тихо плакал и этого никто не замечал. Достаточно было вытереть глаза и вновь становился собой. Тем временем, Алекс наконец-то признался: «- Ребекка, это была моя сестра! – крикнул он, хватая ее за руку. Ребекка расхохоталась. - Этого не может быть! Вы ведь совсем не похожи! – ответила она и ей показалось, что с души упал тяжкий груз. Ее шоколадные глаза стали источать тонкие струйки слез. Губы затряслись. Рука сама сжала руку Алекса крепче. - Потому что она сводная! Я люблю только тебя одну, дурочка! И никого больше! Как же ты не поймешь, Ребекка? – кричал Алекс и, кажется, тоже плакал». Римус шмыгнул носом и начал читать быстрее. «Ему это очень шло. Ребекке очень нравилось, как припухли его аметистовые глаза и захотелось поцеловать его, как в тех старых фильмах, что они в тот раз смотрели вместе в его большом поместье. - А я люблю тебя, Алекс! И не могу без тебя! Пожалуйста, больше не отпускай меня никогда! – тихо сказала она и отпустила его руку». Люпин снова шмыгнул носом и протер глаза. Пальцы сами отломали кусочек шоколада. «Но он не отпустил ее руки, а наоборот, притянул к себе. Его вторая рука, левая, проскользила по ее тонкой, осиной талии. Он приблизился к ней и сказал в ее нежно-розовые губы: - Никогда тебя не отпущу, глупышка! – и поцеловал ее». Первая слезинка упала на страницу и расплылась по буквам. За ней другая. «Он целовался очень хорошо. Но это был ее первый поцелуй. Он прижал ее крепче и запустил руку в волосы. Ее сердце забилось со скоростью гоночного автомобиля. Она простонала в его очаровательный рот от удовольствия. Затем она сама его отпустила и провела рукой по белой шее». Римус не успевал вытирать слезы. Последний кусочек шоколада полетел в рот и медленно растаял на языке. Концовка была лирична до неприличия. Ребекка и Алекс стояли на закате в объятиях. А спустя год поженились и так не отпускали друг друга. Он закрыл глаза и захлопнул книгу, представляя последний кадр. Но удовольствие было недолгим. Рука не нашла закладку. Первым делом он посмотрел на пол. Пусто. Стол – пусто. Чуть приподнявшись, он сунул ладонь под бок и нащупал бумажку. Практически не помялась. Все равно расправил и положил на обложку. Вновь перечитал. Кроме записки тогда еще были отчеты Грюма о слежке начала девяностых. Пользы от них практически не было. Но он сохранил их. Как и записку. Только не так близко. Глаза сами начали слипаться. Палец вновь провел по круглому росчерку пера и остановился. Запах земли и мха плавно вытеснил старую ткань покрывала. Голубые просветы неба между деревьями. Витиеватые корни. Лапы царапали землю, и одна тропинка сменила другую. Он выбежал на небольшую поляну. Посреди леса светились десятки розовых цветов. Трава щекотала живот. Пахло свежей землей. Здесь хотелось остаться. Не бежать и не прятаться. Волк сделал несколько кругов вокруг себя и уснул посреди цветной россыпи. И думал о том, что, когда проснется, напьется чая.

***

Рука Сальмы одернулась и тут же подкрутила кран с горячей водой. От струй воды поднимался пар. Такой чтобы было видно на расстоянии вытянутой руки. Она шагнула в ванную. Закрыла глаза. Тут же распахнула снова. Огромная волна никуда не исчезла. Стоило вновь зажмуриться – и Сириуса и Гарри уносило в море. Ее собственный крик все еще раздавался эхом, будто ударяясь об углы крохотной ванной. Голова потяжелела от воды. Кожа согрелась. Пару минут она водила рукой под струей, глядя в никуда. Запрокинула голову назад и долго размачивала корни, царапая кожу. Шампунь попал ей в глаза, она зажмурилась. И снова – крик Сириуса и плач Гарри, уплывавших все дальше в море. Глотая воздух, Сальма стала вымывать пену. Взяла с раковины брусок мыла, крепко сжала и принялась тереть себя, будто грязь находилась под кожей - и быстро вспыхнула красным. Травы царапали, мыло скрипело под ладонями, она только сильнее вжимала его в тело. И только после этого смогла выдохнуть и шагнуть обратно в воду. Душистое мыло наконец перебило кислый запах канализации и старой воды. Она еще долго гладила себя по плечам, смывая пену. Затем достала бутылек с золотой жидкостью. Вылила немного на ладони и растерла масло по телу. Травы смешались с запахом ванили и какао. Кожа стала гладкой и мягкой. Сальма смотрела, как вода капает с предплечья. Грязная пена собралась у слива. Смотрела, как она исчезает в отверстии и согнала остатки ступней. После села на край ванны. Капли падали на некогда яркий коврик. Провела рукой по запотевшему зеркалу и достала из косметички банку. Она была полной, но крышка в пыли, а надпись на обороте практически стерлась. Синий порошок – египетская глина – пах речным илом. Двумя пальцами размазала его по лицу и шее. Внимательно смотрела куда наносит и постоянно вытирала предплечьем зеркало. Но на нескольких углах все равно появились синие пятна. Достала кривую пемзу и принялась тереть пятки. На этот раз без лишних стараний. Она все время пыталась удержать баланс. Но садится в ванную не решалась. Желтые подтеки отбивали желание. Смыв порошок, обнаружила, что пальцы рук и ног окрасились в синий. Оттерла щеткой, оставляя чистые ногти. И только после этого на лице появилась тень улыбки. Укутавшись в полотенца, она собрала все банки в старую косметичку и вышла в коридор. На ступни тут же налипли пыль и мелкий мусор. Она поморщилась, взмахнула палочкой. -Акцио тапки! И из ее комнаты вылетели мягкие тапки, которые ей как-то подсунула Молли, и аккуратно приземлились у ее ног. Сполоснула ноги, вытерла и сунула в обувь. Довольно хмыкнув, вернулась обратно. Сняла полотенце с головы и несколько раз взмахнула волосами вверх-вниз. Брызги пробарабанили в стену. Она вновь обернула кудри в полотенце и скрутила. Мимо окна пролетела черная птица. Высунулась и ее тут же обдало холодом. С серого неба летели крупные хлопья снега, и тут же таяли, обращаясь в кривые лужи. Сальма выставила ладонь. От нее шел пар. Снежинки, не долетая до кожи, падали каплями. Несколько секунд она смотрела на них и захлопнула окно. Мокрое полотенце повесила на изножье кровати. Открыла чемодан – в нем оказались грязные ботинки и сломанный крабик. Закатила глаза, закрыла крышку и вновь открыла. Вместо дна теперь была черная пустота. Она медленно опустилась в нее. На стеллаже что-то тикало. Медная конструкция, похожая на астролябию, крутилась вокруг своей оси. В банке с треснувшим стеклом шелестели вредноскопы всех цветов и размеров. Рядом в колбе переливалась черная жидкость. Провела по ней пальцем и остановилась, увидев свое отражение. Жидкость сделала перелив, вредноскопы зашуршали быстрее и чуть не взвизгнули. Сальма убрала палец и отражение исчезло. Из ящичка в металлическую чашу отправился кусок масла. Зажегся огонь. На соседнем стеллаже стоял медный чайничек. Открыла его, закинула в него черный камень и подожгла. Из отверстий тонкой струйкой пошел дым. Масло растопилось. Она опустила в него палец. Теплая капля упала на кожу. И что-то вспомнив, нырнула между одеждой и достала проигрыватель. Опустила на пол. На соседних полках аккуратно стояли маггловские пластинки. Достала альбом с бананом на белом фоне. Вытерев палец об полотенце, Сальма аккуратно достала винил и опустила на платтер. Послышалось тихо шуршание. Игла сама легла на бороздки. Заиграла песня The Velvet Underground – Venus In Furs. Она закусила губу от удовольствия. Посмотрела наверх, скинула полотенце и мерно закачалась под голос Лу Рида. Растерла масло по всему телу. С удовольствием, как когда-то давно. Распрямилась, вдохнула аромат, сочившийся из чайничка – табак и ваниль. Эту смесь ей когда-то подобрала мама. С тех пор она не меняла ее ни разу. Встряхнула волосы и начала окуривать их. Запела Нико. Обнаженная, посмотрела в свое отражение. Еловая ветвь царапнула спину. Обернулась с недовольным лицом, взяла ее и закинула подальше на верхнюю полку. И вернулась к зеркалу. Белая прядь все также лежала поверх черных кудрей. Ни какая магия, ни краска ее не брали. Так и оставалось носить напоминание о той ночи 79 года. Она перевернула волосы. На макушке мелькнула новая седина. Потом еще одна – над правым ухом. Еще несколько прятались на затылке. Ее лицо стало серьезным. Стала перебирать волосы. Затем приблизилась к зеркалу. Несколько морщинок окончательно обосновались между бровей. Она расхохоталась и провела рукой по лицу. - Если так станет легче, - сказала себе и принялась рыться в шкатулках. Достала почти полную банку с кремом, нанесла на лицо. В цветастой коробке лежало нижнее белье. Выбрала более-менее приличные трусы. И подняла голову к одежде. Золотое атласное платье висело справа. Она смотрела на него, протянула руку, но лишь смахнула невидимые пылинки. И схватила растянутую майку, на которой стерся рисунок и старые, но любимые, джинсы. Закуталась в кардиган, который как-то выиграла в споре у вредного торговца в Северной Африке. И вылезла из чемодана. Достала пачку сигарет, открыла окно, затянулась. И все никак не могла понять откуда играет музыка. - Ой, бля! – и нырнула в чемодан. Лу Рид замолчал. Сальма открыла окно, положила голову на подоконник и продолжила курить, глядя на таявший снег. После встала, сделала последнюю затяжку и пошла на кухню. У порога кухни остановилась, провела по еще влажным волосам и сделала шаг. Сириус молча мыл кружки, повернувшись к ней спиной. Римус стоял рядом и что-то увлеченно рассказывал. Она усмехнулась этому распределению обязанностей и заглянула в один из чуланов. В другом же послышалось недовольное ворчание. Пнула дверь и звуки стихли. В чулане, из которого шел холод, нашла упаковку с печеньем. А за рядом банок спрятались кексы Молли. Она все достала и поставила на стол. - Тебе наливаю? – спросил Римус с чайником в руках. Он разлил чай по трем кружкам. Сириус сел во главе стола. Сальма справа. Римус слева. Каждый взял себе что-то из десертов и сделал первый глоток. Снег за окном таял, не долетая до земли. Они сидели, пили чай и молчали. Каждый думал о своем – но за одним столом.