𓅪

      Крыша интерната была их укромным местом, о котором из старших знали только самые догадливые воспитатели, но никогда не рисковали туда влезть, разве что поджидали воспитанников внизу с выражением лица, не предвещающим обычно ничего хорошего, да розгами в руке.              Выбраться на крышу можно было только через подбитое окошко на верхнем этаже, пройдя по узкому карнизу и подтянувшись по водосточной трубе. Для Скэриэла и Джерома этот путь стал за годы привычным, как дорога в лазарет после побоев и драк или подвал, где порой требовалось высидеть наказание вместе с крысами и тараканами.              Сегодня они залезли сюда после отбоя, когда Скэриэл нетерпеливо дернул Джерома за рукав и утянул из спальни в коридор, мимо уснувшей на посту дежурной воспитательницы. Джером послушно последовал за ним, чувствуя, как в груди что-то сжимается — возможно, это была их последняя подобная ночь вместе, и даже риск быть выпоротым или оставленным без еды на весь день не мог помешать ему провести время со Скэриэлом.              Они лежали на старом пледе, когда-то синем, а теперь выцветшем от солнца и дождей и замаранный до серо-голубого, с бахромой, из которой торчали нитки. На этом пледе обычно тискались старшие, но Джером не брезговал. Брезгливость из него выбили еще в первый год в интернате, заставив затолкать себе в рот холодную склизкую кашу, которой он стошнил за минуту до этого. Больше Джерома не тревожила брезгливость: не было ничего хуже, чем давиться собственной блевотой под строгим взглядом воспитателя, который прошипел, склонившись к нему: «Не съешь — до смерти запорю».              Над ними раскинулось небо. Оно было черным-черным, а звезды на нем мерещились Джерому острыми колючками, рассыпанным по асфальту битым стеклом.              — Смотри, — Скэриэл ткнул пальцем куда-то вверх. Его рука была тонкой, с синяками на запястье, но жест был уверенным. — Видишь, та звезда, самая яркая? Это не звезда, это планета. Юпитер, кажется. Или Сатурн. Черт, забыл… Читал в библиотеке, когда прятался от этого урода.              Джером молча кивнул. Пояснять ему, кто такой «этот урод» не было необходимости — «этими уродами» у Скэриэла была вся компания старших, которые поколачивали его с завидной регулярностью.              Джером теперь смотрел не на звезды, а на профиль Скэриэла — на острый нос, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на синяк под глазом, на губы, сжатые в тонкую полоску даже в покое. Как он будет здесь без него? А, впрочем, жил же он как-то без Джерома раньше. Вряд ли он заметит большую разницу, Джером не мог ни помочь ему, ни быть чем-то полезен.              — Когда еще немного подрасту, — продолжил Скэриэл, завороженно глядя в небо, словно видел там что-то прекрасное, — я сбегу отсюда. Возьму тебя с собой, если захочешь. На улице-то немногим хуже, чем здесь, а? Зато свобода!              — Улицы Ромуса так и ждут тебя, — пробормотал Джером. Нужно было перевести тему, чтобы не выдать себя ничем по случайности. — Глупая это затея.              — Ну почему же? — Скэриэл посмотрел на Джерома и снова вернул взгляд ко звездам. — В крайнем случае, уедем подальше. К морю!              — Ты плавать-то умеешь? — спросил Джером раздраженно.              Скэриэл фыркнул:              — Научусь. Я всему могу научиться, если захочу. Вот вырасту — и всем им покажу. Особенно Ноэлю! Я ему тогда так врежу, что он свои кривые зубы по двору собирать будет…              Джером невольно усмехнулся. Ноэль — самый здоровенный из старших, тот, кто отбирал у младших вещи и бил всех слабаков просто так, для удовольствия.       Джером помнил его лицо в моменты нападок на Скэриэла и понимал, что через пару лет Ноэль действительно получит по заслугам, но не от Скэриэла, а от кого-то еще: сбежит из интерната, как и Джером, а после нарвется на кого-то более матерого, сцепится за бутылку или кошелек, и окончит свою жизнь с ножевой раной — или десятком ран — где-то в канаве. Но сейчас, глядя на горящие решимостью глаза Скэриэла, Джером не стал говорить об этом, вместо этого он тихо сказал:              — Ты и сейчас ему мог бы врезать, если бы не боялся получить в ответ.              — Я не боюсь! — Скэриэл резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул огонь. — Я просто жду подходящего момента. Наберусь сил, и тогда ему все ребра пересчитаю.              Джером рассмеялся. Он смеялся, пока не почувствовал, как в уголках глаз собирается влага.              — Чего ржешь? — Скэриэл нахмурился, но уголки его губ тоже дрогнули. — Думаешь, не смогу? Не смогу навалять Ноэлю Джонсу?!              — Сможешь, — выдохнул Джером, утирая ладонью глаза. — Просто… ты говоришь это так, будто уже распланировал не только отпинать его, но и прибить. Типа… Совсем.              — Ага, — Скэриэл удовлетворенно кивнул и снова улегся на спину, положив руки под голову. — Его и прибить не жаль за то, что он под Рождество тебя так толкнул, что ты чуть голову себе не рассадил.              Джером промолчал. Он не помнил этого эпизода — слишком много стычек происходило между воспитанниками, да и от воспитателей доставалось. Но Скэриэл помнил все, храня в мыслях список, согласно которому собирался обидчикам мстить.              Они замолкли. Тишина между ними была комфортной, не требующей слов, омраченной для Джерома только тенью его лжи. Где-то вдалеке прогремел гром, а под ними, в здании интерната, шла своя жизнь — приглушенные голоса, чей-то плач и визгливая ругань. Здесь же, на крыше, они были словно над всем миром, укрытые звездным покрывалом.              Скэриэл завозился рядом и лег ближе.              — Холодно, — пояснил он кратко, притулился к джеромову плечу своим и вздохнул. — Как хорошо, что ты такой теплый, Джером. Очень удобно.              Джером сглотнул. Решимость бежать из интерната в одиночку стремительно таяла, но он не мог позволить глупой сентиментальности взять верх. В конце концов, Скэриэл сам говорил всегда: в этом гнезде — гнезде не пташек, а ядовитых змей, — каждый сам за себя.              Джером мог бы взять его с собой, но Скэриэл бы начал все… усложнять. Ему вечно нужен был какой-то план, какие-то изворотливые хитрости. Прознав, что Джером начал водиться со Скэриэлом, их даже расселили в разные спальни, чтобы младший не сделал из Батлера еще одну проблему, но не сильно-то это помогло — к Скэриэлу Джерома тянуло неумолимо.              И все же… Бежать из интерната он должен был один.              Джером присел и стянул с себя куртку. Это была куртка из дешевой шуршащей ткани, но с подкладкой, которая немного, но грела, а еще в районе кармана у нее была дыра, в которую было удобно прятать что-то от старших или воспитателей.              Он накинул куртку на Скэриэла. Тот завозился, сбросил ее с лица и недоуменно посмотрел на Джерома.              — Это что? — спросил он, и Джерома накрыла волна сожаления о сделанном выборе тут же: ему куртка была нужнее, на улице ему не скоро доведется разжиться деньгами и тем более купить себе одежду, но совесть говорила ему: откупись. Отдай. Заткни гомон своих беспокойных мыслей этим подарком.              — Она мне стала совсем мала, — солгал Джером. — Скажу потом Крысе, что не сходится на мне, может дадут что-то от старших на замену. А эту себе оставь сразу, на тебе после драк одежда только и рвется…              Он не договорил, когда Скэриэл уже ловко нырнул в его куртку. Он утонул в ней и выглядел весьма забавно, но судя по приглушенному смеху, был вполне доволен.              — Тобой пахнет, — сообщил Скэриэл, высунув наружу нос.              Джером скривился.              — Я мылся в воскресенье! — обиженно возразил он, но Скэриэл пихнул его в плечо, роняя на плед и сам падая рядом.              — Я же не сказал — воняет, — он засмеялся. — Просто пахнет тобой. Эй, смотри! Звезда падает!              Он завозился, затыкал рукой в небо куда яростнее, чем когда показывал ему какую-то там планету, название которой Джером уже забыл.              — Загадывай желание! — велел Скэриэл и зловеще прошептал: — Загадаю, чтобы чистокровки все однажды проснулись, а у них нет никакой материи…              — Ты дурак? — Джером пихнул его в бок локтем. — Нельзя желание рассказывать, а то не сбудется!              — Фигня! — авторитетно заявил Скэр и едва ли не надулся от гордости. — Если не сбудется — я его сам сбуду.              — Нет такого слова — «сбуду», — Джером закатил глаза.              Скэриэл надулся снова, но теперь уже сердито. Он страшно не любил, когда его тыкали носом в ошибки. Он отвернулся к небу и утих, видимо прикидывая, сильно ли ему на Джерома обижаться или можно его помиловать в такую славную ночь.              Падающих звезд не наблюдалось. То ли Джером просмотрел ее, то ли Скэриэл его обманул, но он все же уставился в небо и в исступленном отчаянии пожелал:              «Хочу, чтобы однажды у меня снова был дом».              Хотелось запустить в небосвод руку и поворошить его, словно воду в заполненной теплой ванне, которую мама набирала для него, когда в их квартале давали горячую воду, или как мягкое брюшко черного кота, который жил у старушки по соседству и изредка позволял Джерому с собой играть.              Воспоминания накатили удушливой волной. Запах дешевого парфюма с нотками чего-то сладкого, теплые руки, гладящие его по голове, и голос, напевающий что-то тихо.              Мама.              Он не хотел о ней думать. Грудь сжало так, что стало трудно дышать, а в горле встал горячий комок.              Отец, мама, а теперь еще и Скэриэл, которого он потеряет уже по своей воле.              — Джером? — Скэриэл повернулся к нему, насторожившись. Его зоркий глаз, привыкший отмечать малейшие изменения в настроении окружающих, сразу уловил что-то не то. — Что с тобой?              — Ничего, — попытался ответить Джером спокойно, но голос предательски дрогнул.              — Врешь, — безжалостно констатировал Скэриэл. Он приподнялся на локте, изучая лицо Джерома. — Тебя кто-то обижает? Или желание придумать не успел?              — Не… нет, все хорошо, — прошептал Джером. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с накатившей тоской, но та уже проникла в его разум.              Скэриэл молча перевернулся на бок, придвинулся к Джерому вплотную и улегся к нему лицом так, что их носы почти соприкоснулись.              Его дыхание было теплым, немного прерывистым — ребра у него наверняка снова болели после недавней драки. Глаза его в темноте казались совсем черными, бездонными, но в них горела какая-то недетская серьезность.              — Слушай, — прошептал он так тихо, что Джером едва расслышал. — Никто тебя больше не обидит. Никто. Понял? Только не реви. Я придумаю, как их отвадить, только…              Он и сам шмыгнул носом, хоть и сделал вид, что это было просто между делом.              Джером попытался что-то сказать. Хотел ответить «не надо», «я сам», «ты не должен мне помогать», но вместо этого из его горла вырвался сдавленный звук, больше напоминающий всхлип, а после щеки обожгло горячими слезами. Они текли без истерики, сами по себе, но совершенно неумолимо, не давая Джерому и шанса успокоиться.              — Вот же дурак, — пробормотал Скэриэл без раздражения. Он не отодвинулся и ничуть не смутился, вместо этого он обнял Джерома — резко, крепко, так что кончики его пальцев впились Джерому в спину через ткань футболки.              Он начал гладить Джерома по спине — неумело, рваными движениями. Джером на секунду задумался: а умеет ли Скэриэл делать это? Гладил ли его по спине хоть кто-то в его жизни, утешая и жалея?              Скэриэл был таким хрупким, весь он — острые углы, синяки и растянутая на тощем теле одежда. Казалось, один сильный порыв ветра мог сдуть его с этой крыши, унести в темноту. Но в его объятиях была такая уверенность, такая безусловная решимость защищать и быть рядом ценой всего, что Джерому стало тошно. И это его он собирается бросить здесь совсем одного?              Он прижался лбом к плечу Скэриэла, позволяя слезам течь беспрерывным потоком. Скэриэл не говорил ничего, просто продолжал обнимать Джерома, изредка проводя ладонью по его спине теперь чуть мягче, и смотрел куда-то мимо него.              Спустя полчаса Джером успокоился, слезы высохли сами, оставив на щеках легкую стянутость, а внутри чувство опустошенности. Джером стыдливо потер лицо ладонью, чуть отстранившись, и протянул:              — Скэр…              — М-м? — откликнулся тот, не выпуская его до конца из объятий.              — Спасибо.              Скэриэл фыркнул, но обнял его снова крепче.              — Дурак. Спасибо говорят чужакам, а мы ведь свои. Почти братья, Джером. Друг за друга и все такое, верно?              Его слова повисли в холодном ночном воздухе, навалились Джерому на плечи грузом ответственности. Джером закрыл глаза, прислушиваясь к биению сердца Скэриэла, которое в их тесном объятии буквально чувствовал — частому, словно у пойманной птицы, но равномерному. Он хотел запомнить этот момент навсегда — запах пыльной крыши, жесткость скомкавшегося под ними пледа, тепло Скэриэла рядом и звезды, которые, кажется, даже засияли ярче, а может, это Джерому лишь казалось после слез.              Он не знал, сколько времени они пролежали так. Может, минут десять, может, полчаса.              — Ладно, хватит реветь, — сказал в какой-то момент Скэриэл, разжимая объятия. — Ты совсем замерз уже, Джером. Пора спускаться, а то Крыса начнет искать, куда мы делись, и нам точно влетит.              Джером кивнул, медленно садясь. Тело затекло, но на душе было непривычно легко. Он принял решение.              — Скэриэл, — окликнул он, и Скэр вскинул на него глаза.              — Да? — он по-птичьи склонил голову набок.              — Можешь мне что-то пообещать? — спросил Джером тихо, и когда тот, чуть пораздумав, кивнул, продолжил: — Если когда-то ты подумаешь, что ты мне не нужен, то вспомни, что это не так.              Скэриэл посмотрел на него серьезно, а после расхохотался.              — Я уж думал, мы клясться сейчас будем в вечной дружбе, или ты скажешь, что мы вырастем, и ты позовешь меня за-а-амуж, — протянул он, дурачась. Джером вспыхнул. — Да ладно тебе, Джером! Что ты серьезный-то такой…              — Иди в задницу, — обиженно ответил Джером, вставая и направляясь к краю крыши, но две цепкие тонкие ручонки обхватили его со спины.              — Мне не нужно обещать, — Скэриэл звучал так довольно, словно от него не отвернулись в обиде, а дали мешок сладостей. — Я просто знаю это. Зачем мне сомневаться?              Джером накрыл его сцепленные в замок поверх его живота руки своей рукой. Губы тронула теплая улыбка.              Он сбежит сам, разведает обстановку, а после вернется за Скэриэлом. Он будет уже опытным, и Скэриэлу придется слушать его, а не только делать все по-своему. А потом Джером найдет работу и купит им со Скэром по куртке… Нет, по две куртки, чтобы хоть каждый день менять, как это делают дурацкие чистокровки.              Перед тем как схватиться за водосточную трубу, Джером обернулся, бросив последний взгляд на небо. Юпитер — или что там это было? — все так же ярко поблескивал среди других звезд, холодных, далеких и недостижимых.              Скэриэл подтолкнул его в спину.              — Давай уже, мечтатель. Все желания на сегодня загаданы.              И Джером послушно полез, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под грузом вины, теплится хрупкое пламя надежды на то, что он справится, и все будет хорошо.              Он не знал, сколько у него шансов осуществить свой план, но пока он шел за Скэриэлом по темному коридору в спальню в последний раз, держась за его руку, чтобы не споткнуться в темноте, он знал одно: когда он за ним вернется, он будет держаться за эту руку крепче, чем за что-либо в жизни.              И если его желание не сбудется… Он сам его «сбудет» для них, даже если такого слова и правда нет.