Звери и мастера

Крик Наруто не был человеческим. Это был рык раненого зверя, вырванный из самой глубины души, где жили все его собственные обиды, боль изгойства, бессонные ночи в одиночестве и яростное, неукротимое неприятие любой несправедливости. Этот крик разорвал тишину арены, как удар молнии разрывает ночное небо — внезапно, ослепительно, необратимо. Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, прежде чем охрана среагировала, прежде чем судья успел открыть рот, оранжевая молния сорвалась с трибуны. Наруто перелетел через перила одним движением, даже не думая о том, что делает. Тело двигалось быстрее мыслей, быстрее страха, быстрее любого здравого смысла. Он приземлился на арене, подняв тучу песка, и упал на колени прямо между бесчувственным телом Хинаты и бесстрастной фигурой Неджи. — ТЫ! — голос Наруто хрипел от неконтролируемой ярости. Слёзы гнева стояли в его голубых глазах, которые теперь сверкали почти демоническим огнём. Не тем весёлым, дурашливым огнём, который видели в нём друзья, а другим — тёмным, древним, тем, что спал глубоко внутри, рядом с рыжим зверем. Он даже не взглянул на судью, на охрану, на взбешённых организаторов. Всё его существо было обращено к Неджи. К этой ледяной статуе в идеальном кимоно, на котором не было ни пылинки. — Что ты сделал?! Она же… она же уже не могла драться! Ты видел! Она еле стояла! А ты продолжал! Ты… Голос сорвался. Наруто перевёл взгляд на Хинату. Её лицо было белым, как бумага, на которой пишут свитки. Губы посинели. Из уголка рта тянулась тонкая струйка крови. Она была неподвижна — так неподвижна, что казалась не живым человеком, а куклой, брошенной небрежным ребёнком. — Хината… — прошептал Наруто, и в этом шёпоте было столько боли, сколько не вместили бы все его годы одиночества. Неджи медленно опустил руку, которую было поднял для нового удара. На его лице не было ни удивления, ни страха, ни даже тени беспокойства от внезапного вторжения. Было глубокое, брезгливое презрение — такое, с каким смотрят на насекомое, осмелившееся заползти на безупречно отполированную поверхность дорогого стола. — Ты лезешь не в своё дело, неудачник. Его голос был холоден, как сталь, которую только что вынули из ледяной воды. Каждое слово падало отдельно, тяжело, неотвратимо. — Это бой шиноби. Это воля клана. Она проиграла. Ты проиграл ещё до того, как родился. Уберись с арены, пока я не решил, что ты нарушаешь порядок и заслуживаешь наказания. — Порядок?! Наруто зарычал. Он вскочил на ноги, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Красные капли упали на жёлтый песок, впитались в него, оставив тёмные пятна. — Какой порядок?! Избивать свою же родственницу, когда она уже не может пошевелиться?! Когда она даже не защищается?! Ты… Он задыхался. Слова путались, сталкивались, не успевали вылетать. Ярость переполняла его, ища выхода, ища удара, ища любой возможности превратиться в действие. — Ты… ты просто чудовище! Медики наконец осмелились приблизиться. Двое мужчин в белых халатах с красными крестами осторожно, бочком, двинулись к неподвижному телу Хинаты. Наруто на миг отвёл взгляд от Неджи, увидел, как они поднимают её, как безжизненно свисают её руки, как голова запрокидывается, открывая бледную шею. И ярость в нём вспыхнула с новой силой. Он сделал шаг вперёд. К Неджи. — Я тебе этого не прощу! — крикнул он, и в его голосе не осталось ничего от прежнего крикливого мальчишки. — Никогда! Слышишь?! Никогда! Неджи наконец-то показал эмоцию. Лёгкую, презрительную усмешку. — Твоё прощение меня не интересует, — сказал он, и в его голосе звенела такая ледяная уверенность, что у любого другого отпало бы желание спорить. — Ты ничего не значишь. Твои слова пусты, как и ты сам. Всё, что ты делаешь — оскверняешь своим присутствием эту арену. И её волю. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Теперь они стояли почти вплотную — оранжевое пламя и белый лёд. — Хината поняла своё место, — продолжил Неджи, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Сегодня она приняла свою судьбу. Пора понять и тебе — место отброса на свалке истории. Ты — ошибка. Случайность. Пятно на карте Конохи, которое однажды сотрут. Наруто дышал тяжело, с хрипом. Его кулаки дрожали от напряжения. Весь мир для него сузился до этого момента, до этого человека, до этих белых, холодных глаз. Они стояли друг напротив друга — воплощение хаотического пламени и ледяной, бездушной гордыни. Воздух между ними трещал от ненависти так сильно, что, казалось, вот-вот вспыхнет сам собой. Это была не просто ссора двух мальчишек на экзамене. Это было столкновение двух вселенных. Двух абсолютно несовместимых правд. — Узумаки! — раздался резкий окрик с трибуны. Какаши спрыгнул на арену, приземлившись рядом с Наруто. Его обычно расслабленное лицо было напряжено, один глаз — тот, что не скрыт повязкой, — смотрел жёстко и требовательно. — Наруто, прекрати. Немедленно. — Но, Какаши-сенсей! — Наруто обернулся к нему, и в его глазах стояли слёзы — настоящие, живые, человеческие. — Он же… она же… — Я сказал, прекрати. Какаши положил руку ему на плечо — твёрдо, но не грубо. Его взгляд на мгновение скользнул по Неджи, и в этом взгляде было что-то, чего Наруто никогда раньше не видел у своего сенсея. Осторожность. — Уведи его, — раздался другой голос. Гай-сенсей тоже спустился на арену, встав рядом с Неджи. Он не смотрел на своего ученика с гордостью — в его глазах было что-то похожее на… тревогу? Разочарование? Сложно было понять. — Неджи, ты сделал достаточно. Иди. Неджи усмехнулся — той же холодной, презрительной усмешкой. — Конечно, Гай-сенсей. Я сделал то, что должен был. Он развернулся и пошёл прочь, даже не взглянув больше на Наруто. Его спина была прямой, шаги — ровными, уверенными. Он уходил с арены как победитель — не только этого боя, но и чего-то большего. — Пусти меня! — рванулся Наруто, но Какаши держал крепко. — Пусти, я ему покажу! Я ему… — Ты ему ничего не покажешь, — жёстко оборвал его Какаши. — Не здесь. Не сейчас. Ты только что нарушил кучу правил, и если продолжишь — дисквалифицируют. А может, и хуже. — Мне плевать! — А Хинате? — Какаши посмотрел на него прямо. — Ты думаешь, ей стало бы легче, если бы тебя выгнали? Или посадили? Наруто замер. Он посмотрел туда, куда унесли Хинату. Медики уже скрылись в проходе, ведущем в лазарет. Остался только след на песке — глубокая борозда от носилок. — Она… она будет в порядке? — спросил он тихо, и в его голосе не осталось ни ярости, ни вызова. Только страх. — Не знаю, — честно ответил Какаши. — Но мы узнаем. Пошли. Наруто позволил увести себя. Он шёл, не глядя по сторонам, не слыша гула толпы, которая всё ещё не могла успокоиться после увиденного. Перед глазами стояло одно: бледное, безжизненное лицо девушки, которая всегда смотрела на него с такой теплотой. Девушки, которую он даже не замечал по-настоящему. До сегодняшнего дня. --- В ложе для особых гостей воздух был другим. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь далёким, приглушённым гулом толпы. Толстые стены и специальные заклинания гасили звуки, оставляя только самое необходимое. Через специальное окно с односторонней прозрачностью Хиаши и трое старейшин наблюдали за тем, что происходило внизу. Выражения их лиц не изменились за всё время боя. Ни на секунду. — Прекрасная демонстрация, — произнёс старейшина Соудза, поправляя рукав своего тёмно-серого кимоно. Его пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями, двигались медленно, точно во сне. — Неджи проявил не только силу, но и необходимую… твёрдость. Он показал, что не остановится ни перед чем ради поддержания порядка. Даже перед сентиментальностью. Даже перед кровным родством. Он говорил о Неджи так, как говорят о хорошо выдрессированной собаке, которая только что безупречно выполнила сложную команду. — Чрезмерная жестокость была излишней, — заметила старейшина Умэ, но в её тоне не было осуждения. Только холодная оценка тактики, только взвешивание плюсов и минусов. — Это вызовет ненужные вопросы у посторонних. Слишком много свидетелей. Слишком много эмоций. Она помолчала, глядя, как Наруто уводят с арены. — Однако… это окончательно сломало её дух. Думаю, после этого ни о каком сопротивлении нашему решению не может быть и речи. Она приняла удар. Она приняла поражение. Теперь она примет и всё остальное. — Сопротивление было маловероятно с самого начала, — вставил Кохей, сидевший чуть поодаль. — Хината-сама никогда не обладала волей к сопротивлению. Но теперь у неё не останется даже мыслей о нём. Это… полезно. Хиаши молчал. Его белые глаза, лишённые всякой теплоты, были прикованы не к дочери, которую уносили на носилках. Не к скандалу на арене, где охранники едва сдерживали возбуждённую толпу. Не к оранжевому мальчишке, которого уводил его учитель. Его взгляд был устремлён на Неджи. На его безупречную стойку, когда он уходил с арены. На абсолютный контроль даже перед лицом этого неожиданного всплеска эмоций со стороны Узумаки. На то, как он держал спину — прямо, гордо, как и подобает тому, кто только что завоевал право на эту гордость. — Его сила неоспорима, — наконец сказал Хиаши. Голос его был ровным, как поверхность застывшей воды. — Его преданность структуре клана — тоже. Сегодня он доказал, что способен быть не просто инструментом, но и… хирургом. Он удалил слабость. Жестоко, но эффективно. Иногда только так и можно. Он помолчал, и в этом молчании старейшины почувствовали нечто, чего не было в словах. Тень. Воспоминание. Может быть, о собственном брате, который тоже когда-то был «удалён» во имя порядка. Но Хиаши не показал ничего. Он никогда не показывал. — Мальчик Узумаки… — начал старейшина Кохей, слегка хмурясь. Он смотрел в сторону уходящего Наруто с выражением, которое обычно приберегают для тараканов, обнаруженных на кухне. — Он создаёт проблемы. Его связь с Хинатой-сама, пусть и односторонняя, стала слишком заметной. Сегодня он публично выступил против нашего клана. Это… нежелательно. — Он не имеет значения. Хиаши отрезал эту мысль так же легко, как отрезают гнилой кусок рыбы перед подачей на стол. — Он — случайный фактор. Шум. Помеха, которая исчезнет сама собой, как только перестанет получать внимание. После сегодняшнего дня Хината поймёт, что любое отклонение от предначертанного пути ведёт к боли и поражению. Она больше не посмотрит в его сторону. А он… он быстро найдёт другую цель для своей детской привязанности. Такие, как он, не умеют ждать. Он говорил о Наруто с той же холодной уверенностью, с какой говорил бы о погоде или о ценах на рис. — А Неджи… Хиаши сделал паузу. Его глаза сузились — едва заметно, на долю секунды. — Неджи получил свой первый публичный триумф. И осознание своей власти. Это важнее, чем любой крикливый мальчишка. Их брак закрепит эту новую реальность. Узумаки будет забыт, как забывается любой назойливый звук, когда стихает ветер. Он отвернулся от окна. Спектакль, который он заказал, завершился. Актеры сыграли свои роли идеально: одна — жертву, другой — палача и будущего спасителя в одном лице. Третий — шум, который только оттенил главное действие. Всё шло по плану. Теперь можно было приступать к следующему акту — формальностям. — После окончания экзамена, — сказал Хиаши, направляясь к выходу из ложи. Его шаги были бесшумны на мягком ковре. — Пригласите Неджи в мой кабинет. И подготовьте Хинату. Как только она придёт в себя — доложите мне. Пора объявить им волю клана. Старейшины переглянулись. В их взглядах мелькнуло то, чего не было в голосе Хиаши — тень сомнения? Беспокойства? Но они кивнули одновременно, как хорошо отлаженный механизм. — Будет сделано, Хиаши-сама. Хиаши вышел, и дверь за ним закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Внизу, на арене, охранники наконец оттеснили толпу и пытались увести последних зевак. Неджи уже скрылся в туннеле, ведущем в раздевалки для участников. Медики унесли Хинату. Наруто, которого Какаши уводил прочь, всё ещё оглядывался, и в его глазах горел тот самый огонь, который Хиаши только что назвал «не имеющим значения». Старейшина Умэ подошла к окну, глядя на опустевшую арену. — Ты уверен, что он не имеет значения? — тихо спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. Соудза усмехнулся — сухо, как шелест бумаги. — Уверен. Джинчуурики не живут долго. Рано или поздно они сходят с ума или их убивают. Это вопрос времени. — А если нет? — спросила Умэ, не оборачиваясь. — Если этот окажется другим? — Тогда посмотрим, — ответил Кохей, поднимаясь. — Но к тому времени Хината-сама уже будет женой Неджи. А Узумаки… Узумаки будет там, где ему и место. На обочине. Они вышли из ложи, оставив за спиной пустую арену, на которой медленно оседал песок, укрывая следы сегодняшней битвы. Двери в будущее, выкованное изо льда и традиций, начали закрываться со скрипом. --- В лазарете было тихо и пахло лекарствами. Хината лежала на койке, укрытая тонким одеялом. Её лицо было всё таким же бледным, но дыхание стало ровнее. Медики сказали, что она придёт в себя через несколько часов — организм справляется, чакра восстанавливается, ничего непоправимого не случилось. — Физически, — уточнил один из них, и в этом уточнении было всё. Наруто сидел на скамейке у входа, уронив голову на руки. Какаши стоял рядом, прислонившись к стене. — Ты не виноват, — сказал Какаши тихо. — Я знаю, — глухо ответил Наруто, не поднимая головы. — Я просто… я не мог иначе. — Знаю. Какаши посмотрел на дверь лазарета, за которой лежала Хината. Потом перевёл взгляд на Наруто. — Ты за неё заступился. Это правильно. Даже если сейчас кажется, что ничего не изменилось. — А изменится? — Не знаю. — Какаши пожал плечами. — Но если не заступаться вообще — точно не изменится никогда. Наруто поднял голову. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но в них появилось что-то новое. Твёрдость. Решимость. — Я ему этого не прощу, — сказал он. — Неджи. Я не знаю как, но я ему покажу. За неё. Какаши ничего не ответил. Он только положил руку на плечо ученику и слегка сжал. Где-то в здании экзаменационного центра часы пробили полдень. Солнце стояло высоко, заливая улицы Конохи ярким, тёплым светом. Но в лазарете было прохладно и тихо. И Хинате снился сон. Ей снилось, что она падает в бесконечную белую пустоту, а над ней стоят двое — один в оранжевом, другой в белом. И она не знает, к кому тянется.