Лепестки

Улица была старой. Камни, которыми её вымостили много десятилетий назад, успели потускнеть, стереться под ногами тысяч прохожих, но всё ещё лежали плотно, ровно, надёжно. В щелях между ними пробивался мох — мягкий, изумрудно-зелёный, влажный после недавнего дождя. Здесь, в тихом районе, прилегающем к землям клана Хьюга, даже воздух казался другим. Он был чище, спокойнее, словно сама природа признавала незримые границы владений древней семьи и вела себя соответственно — тихо, почтительно, незаметно. Дома по обе стороны улицы были старыми, но ухоженными. Тёмное дерево стен, потемневшая черепица крыш, маленькие садики перед входами, где цвели азалии и рододендроны. Здесь жили те, кто десятилетиями служил клану, — не слуги, нет, а торговцы, ремесленники, владельцы лавок, чьи семьи из поколения в поколение поставляли Хьюга ткани, посуду, свитки и провизию. Они знали своё место и не высовывались. Весна в этом году выдалась щедрой на цветение. Вишни, высаженные вдоль улицы ещё при деде нынешнего главы клана, отцвели неделю назад, и теперь последние лепестки сакуры медленно кружились в воздухе, падая на камни мостовой, на крыши домов, на плечи редких прохожих. Они ложились тонким, розоватым ковром, который ветер сметал в маленькие сугробики у стен. Лепестки падали бесшумно. Всё здесь было бесшумно — даже птицы щебетали как-то приглушённо, словно боялись нарушить покой. Идиллия. Которая сейчас трещала по швам. Хината шла со скромной корзинкой для покупок, возвращаясь из лавки со свитками. Она двигалась так, как её учили последние недели, — а учили её много и тщательно. Плавно, бесшумно, не привлекая внимания. Каждый шаг начинался с пятки, перекатывался на носок, гася любой возможный звук. Ступни в белых таби касались камней почти невесомо — если бы кто-то наблюдал за ней со стороны, он мог бы подумать, что она не идёт, а плывёт над землёй. Взгляд устремлён в землю на три шага вперёд — ровно столько, чтобы видеть препятствия, но не встречаться глазами с прохожими. Её учили, что прямой взгляд — это вызов, приглашение к диалогу, неуважение к тем, кто выше, и излишняя фамильярность с теми, кто ниже. Идеальная женщина клана должна смотреть в землю. Всегда. Идеальная поза дочери клана. Будущей жены. Образцовой женщины. На ней было простое, но дорогое кимоно цвета пыльной сливы — цвет скромности и достоинства, как объяснила портниха, когда снимала мерки. Никаких ярких узоров, никакой вышивки, кроме обязательного герба клана у ворота — белая лилия на тёмном фоне, символ чистоты и отрешённости. Ткань была тяжёлой, сдержанной, высшего качества — такие кимоно носят не для красоты, а для статуса. Она чувствовала его вес каждую секунду. Корзинка, сплетённая из тонких бамбуковых полос, была лёгкой, но пальцы, сжимавшие её ручку, казались ей тяжёлыми, как свинец. Внутри лежали три свитка — новые записи по истории клана, которые отец велел изучить к концу недели. Плотная бумага, твёрдые деревянные стержни, аккуратная каллиграфия на обложках. «История ветвей: от основания до наших дней». «Ритуалы и церемонии главного дома». «Обязанности супруги главы клана». Она не открывала их. Не могла. Знала, что там написано, ещё до того, как прочтёт. Пальцы, сжимавшие ручку корзинки, были неподвижны, как у статуи. Ни один мускул не дрогнет. Ни один ноготь не царапнет бамбук. Идеальный покой. Она не думала ни о чём. Или думала обо всём сразу — так, что мысли сливались в один сплошной, серый шум, в котором невозможно было различить ни одного отчётливого звука. Это было похоже на состояние перед сном, когда сознание уже отключается, но тело ещё бодрствует. Весеннее солнце грело спину — тепло, но не жарко, именно так, как должно быть в идеальный весенний день. Где-то за стенами домов щебетали птицы — мелодично, негромко, приятно. Лепестки сакуры падали на волосы, на плечи, на корзинку со свитками — касались и тут же слетали, не задерживаясь. Она машинально смахивала их, не замечая. Наруто стоял, прислонившись к стене у поворота. Сначала она не увидела его — взгляд был опущен, как положено. Но что-то заставило её внутренне напрячься за мгновение до того, как она подняла глаза. Какое-то шестое чувство, которое невозможно объяснить. Может быть, воздух стал другим. Может быть, тишина изменила тональность. Он ждал. Не специально, нет. Он просто шёл по своим делам — возвращался с тренировки, нёс какой-то свёрток под мышкой — и вдруг увидел её издалека. И замер. И не смог отвести взгляд. Он выглядел иначе, чем несколько месяцев назад. Выше — хотя рост всё ещё был далёк от идеального, но в нём появилась та особая стать, которая приходит только с уверенностью в своих силах. Плечи стали шире — тренировки с Джирайей не прошли даром, и теперь под курткой угадывались мышцы, которых раньше не было. На нём была новая, практичная куртка — чёрная с оранжевыми вставками, удобная для долгих переходов и внезапных боёв. Штаны заправлены в высокие сандалии. Лобная повязка — та самая, с символом Конохи — сияла на лбу, как будто её только что начистили. Он изменился. Но его лицо, когда он увидел её, озарилось той же старой, безрассудно искренней улыбкой. Той самой, от которой у неё когда-то замирало сердце. Лепесток сакуры упал на плечо Хинаты. Она машинально смахнула его. Подняла взгляд — просто чтобы убедиться, что дорога свободна. И замерла. Сердце в груди сделало один гулкий, болезненный удар. Она физически почувствовала его — как будто кто-то ударил изнутри кулаком по рёбрам. Такой силы был этот удар, что на мгновение потемнело в глазах. А затем сердце словно провалилось в ледяную пустоту. Провалилось и исчезло.Осталась только боль в груди — тупая, ноющая, непрерывная. Он стоял в десяти шагах от неё. — Эй! Хината! Его голос был громче, чем всё, что её окружало последние месяцы. Громче тишины поместья, где даже собственное дыхание казалось неприличным. Громче шёпота слуг, скользящих по коридорам бесшумными тенями. Громче ритуального звона чайной чаши, касающейся керамической подставки. Громче собственных мыслей, которые она научилась не слышать. Этот голос ворвался в неё, как ветер врывается в давно закрытую комнату, — сбивая пыль, раздвигая шторы, заставляя всё дрожать и звенеть. Он оттолкнулся от стены. Движение было быстрым, но она видела каждую его деталь — как напряглись мышцы ног, как качнулся свёрток под мышкой, как взметнулись светлые волосы. Как сандалии стукнули по камням — резко, живо, настояще. Три шага. Четыре. Пять. Он приближался, и с каждым его шагом мир вокруг неё сжимался, сужался, исчезал. — Долго тебя не видел! Он остановился в трёх шагах — ровно на том расстоянии, с которого можно разглядеть лицо, но нельзя прикоснуться. Даже он, со всей своей бестактностью, чувствовал эту границу. — Ты… ты в порядке? Она не могла пошевелиться. Язык прилип к нёбу — тяжёлый, сухой, чужой. В ушах зазвенело — тонко, пронзительно, как комар в летнюю ночь, как сигнал тревоги, который никто не слышит, кроме неё. Перед глазами проносились обрывочные кадры. Арена. Жёлтый песок под ногами. Холодные глаза Неджи — без жалости, без гнева, только пустота абсолютной уверенности в своей правоте. Боль, разрывающая тело изнутри — не та, что снаружи, а та, что выжигает чакру, закрывает точки, оставляет после себя ледяную пустоту. А потом — его крик. Тот самый, что прорвался сквозь гул толпы, сквозь боль, сквозь тьму, в которую она проваливалась. «Хината!» Голубые глаза, полные безумной, невозможной веры. А потом — тишина. Долгая, тягучая тишина поместья. Ледяной голос отца в чайной комнате: «Тишина. Контроль. Твоё место». Вес тяжёлого кимоно на плечах. Пальцы, сжимающие корзинку до боли в костяшках. — Я… — её голос был хриплым шёпотом, который тут же потерялся в шелесте листьев и падающих лепестков. Она сделала инстинктивный шаг назад. Корзинка качнулась. Один из свитков внутри тихо стукнулся о другой. — Слушай, я тогда… я всё видел. Наруто говорил быстро. Торопливо. Как будто боялся, что его прервут, что она исчезнет, что этот миг растает, как сон. Его лицо стало серьёзным — настолько, насколько это вообще возможно для него. Настолько, что она почти испугалась. Таким она его не видела никогда. — Этот Неджи… он вообще чокнутый! Кулаки сжались сами собой. Она увидела, как побелели костяшки — те же самые костяшки, которые он разбивал о груши, о стены, о лица врагов. — Не слушай его! То, что он там говорил про судьбу и всё такое… это всё неправда! Каждое его слово падало в тишину улицы, как камень в стоячую воду. Круги расходились по её сознанию, заставляя дрожать всё, что она так старательно выстраивала последние недели. — Ты сильнее, чем он думает! Я знаю! Эти слова... Они жгли. Они врезались в неё, как удары — не те, холодные и методичные, которыми Неджи закрывал её точки, а другие — горячие, живые, настоящие. Они разбивали ледяной панцирь, которым она окружила себя. Пробивали стены, возведённые между ней и миром. Разрывали тишину, в которой она научилась прятаться. Это было больно. Так больно, что на мгновение ей показалось — она сейчас закричит. Но она не закричала. Она стояла и слушала. Потому что каждое его слово делало больно. И потому что каждое его слово напоминало о том, кем она могла бы быть. Кем она была когда-то — той девушкой, что украдкой смотрела на солнечный свет и мечтала о невозможном. И в то же время — ей хотелось, чтобы он говорил ещё. Чтобы никогда не останавливался. Чтобы этот голос, этот живой, настоящий, тёплый голос звучал вечно, заглушая тишину поместья, заглушая приказы отца, заглушая холодные взгляды Неджи. — Наруто-кун… Она наконец выдавила его имя. И оно прозвучало так, будто она несла его через пустыню много дней — обветренное, выстраданное, драгоценное. В нём было всё: и боль, и надежда, и страх, и та самая запретная нежность, которую она прятала так глубоко, что сама почти забыла о ней. Её взгляд заметался по сторонам. Она искала спасения. Искала выход. Искала того, кто мог бы вырвать её из этого момента, потому что она чувствовала — ещё секунда, и она не выдержит. И она искала надзирателя. Того, кто следит. Того, кто доложит. Того, чьи белые глаза видят всё, даже когда их обладатель за много стен отсюда. — П-пожалуйста… тебе не стоит… — Не стоит что? Наруто наклонился. Он сделал то, чего никто не делал с ней последние месяцы — он попытался поймать её опущенный взгляд. Не приказом, не угрозой, а просто — наклонился и заглянул снизу вверх, как ребёнок, который хочет увидеть лицо спрятавшейся матери. Его голубые глаза горели. Тем же огнём, который не изменился в нём ни на йоту. Ни годы изгойства, когда на него плевали и швыряли камни. Ни месяцы суровых тренировок, когда Джирайя гонял его до потери пульса. Ни вид её — сломленной, чужой, застывшей, как фарфоровая кукла. Ничто не могло погасить этот огонь. — Переживать за друга? Да ладно! Он даже улыбнулся — криво, по-своему, той улыбкой, которая означала: «всё будет хорошо, потому что я так сказал». — Я сейчас стал намного сильнее, я тебе говорю! Если он опять что-то сделает, я ему… — Он ничего не сделает. Голос разрезал воздух. Он был тихим. Но в этой тишине, наполненной только шелестом листьев и падающими лепестками, тихий голос прозвучал громче крика. Он обладал той абсолютной, леденящей ясностью, которая не нуждается в громкости. Которая проникает в самое нутро, минуя уши, — прямо в позвоночник, заставляя кровь стыть в жилах. Оба вздрогнули. Наруто дёрнулся, как от удара током, его улыбка исчезла, сменившись мгновенной, звериной настороженностью. Хината… Хината не дёрнулась. Она замерла. Потому что узнала этот голос. Он звучал прямо позади неё. Чуть сбоку. Слишком близко. Слишком внезапно. Как будто материализовался из воздуха, из тени, из самого страха. Он стоял, заслонив собой путь к поместью. Она не слышала его шагов. Не чувствовала его приближения. Он просто был — и всё. Как стена, которая всегда была здесь, просто её не замечали, пока не упёрлись в неё лбом. Как граница, которую невозможно пересечь. Как приговор, который уже вынесен и ждёт только исполнения. Его руки были спокойно сложены в рукавах тёмно-серого кимоно — того самого, нового, знака его статуса. Ткань лежала идеальными складками, ни одна ниточка не смела выбиться из строгого порядка. На нём не было повязки. Волосы были уложены так, чтобы скрыть печать, — длинные пряди падали на лоб, закрывая зеленый узор. Но не напоминая о нём. Словно его никогда не было. Словно он всегда был тем, кем стал сейчас. Его белые глаза смотрели не на Хинату. Прямо на Наруто. В них не было гнева. Не было даже раздражения. Не было ничего, что можно было бы назвать эмоцией. Было лишь холодное, безразличное изучение. Как энтомолог смотрит на редкое, но назойливое насекомое, решая, стоит ли тратить на него время, или проще прихлопнуть сразу. Хината почувствовала, как всё её тело сковало параличом. Она не могла обернуться. Не могла пошевельнуться. Даже дышать стало трудно — воздух вдруг превратился в густой кисель, который приходилось проталкивать в лёгкие с нечеловеческим усилием. Пальцы, сжимавшие корзинку, онемели.Сердце, которое только что колотилось где-то в горле, исчезло совсем. На его месте была только пустота — та самая, которую оставили после себя шестьдесят четыре удара. Наруто выпрямился. Это было движение хищника, почувствовавшего угрозу. Плечи расправились, голова чуть наклонилась, вес тела сместился на носки — стойка готовности к бою. Его лицо исказила знакомая гримаса ярости. Та самая, что появлялась у него перед каждой дракой, перед каждым безнадёжным боем, перед каждым «я тебе покажу, что я не никто». Та, что пугала врагов и заставляла друзей хвататься за голову. — Ты! Голос его был рыком — низким, вибрирующим, полным той дикой энергии, которая делала его одновременно страшным и нелепым. — Идиот! Что тебе нужно? — Я иду за своей невестой. Голос Неджи был ровным. Спокойным. Декларативным. Он произносил это как неоспоримый факт, вроде «солнце встаёт на востоке» или «вода мокрая». Как истину, которая не нуждается в доказательствах, потому что она очевидна любому разумному существу. — А ты, Узумаки, мешаешь ей возвращаться домой. Отойди. — Невеста? — Наруто фыркнул, но в его глазах мелькнуло то, чего она никогда раньше не видела — неуверенность. Он посмотрел на неё. Прямо. Открыто. С надеждой, что она опровергнет, скажет «нет», рассмеётся над этой нелепостью. Он посмотрел на её застывшую фигуру. На опущенные глаза. На пальцы, побелевшими костяшками вцепившиеся в корзинку так, что, казалось, бамбук сейчас треснет. — Эй, Хината, это правда? Этот псих твой…? — Помолвка будет официально объявлена завтра на собрании кланов. Неджи перебил его. Не дал ей и шанса открыть рот. Не дал возможности ответить. Он просто перекрыл её голос своим — ровно, спокойно, не повышая тона. Он сделал один шаг вперёд. Плавный, кошачий, бесшумный. Он встал чётко между ними — лицом к лицу с Наруто, а Хината оказалась у него за спиной. Словно ценный груз, который нужно охранять. Словно вещь, которую уже доставили, но ещё не распаковали. Словно она уже была его, и этот разговор — просто формальность, которую приходится соблюдать из вежливости. — Но, видимо, для таких, как ты, правила и объявления не имеют значения. В голосе Неджи впервые мелькнула тень насмешки. Тонкая, как лезвие бритвы, и такая же острая. — Ты живёшь в мире своих криков и фантазий. В мире, где каждый может делать что хочет, не думая о последствиях. Это удобно. Но это не имеет ничего общего с реальностью. — Заткнись! Наруто зарычал. Воздух вокруг него изменился. Хината почувствовала это физически — волну чакры, которая поднялась от его тела, как жар от костра. Лепестки сакуры на земле вздрогнули, закружились в маленьких вихрях. Даже камни под ногами, казалось, завибрировали. Она никогда не чувствовала от него такой силы. Никогда. — Ты вообще с ней говорил? — голос Наруто сорвался на крик, но в этом крике не было слабости — была ярость, чистая, необузданная, древняя. — Ты спросил, чего она хочет?! Или у вас там в вашем сраном клане всем всё решают за вас?! Неджи не моргнул. Не дрогнул. Не отступил ни на миллиметр. Уголок его губ дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Хочет? Он повторил это слово так, будто это был термин на неизвестном языке. Будто Наруто спросил его о чём-то столь же абсурдном, как «верит ли он в единорогов» или «любит ли он летать на облаках». — «Хотеть» — это привилегия тех, кто может нести ответственность за свои желания. Голос его звучал ровно, как лекция для умственно отсталых. Терпеливо. Снисходительно. С той особой интонацией, которая бесит сильнее любого оскорбления. — Её желание — быть достойной членом клана Хьюга. Моё желание — вести этот клан к процветанию. Воля клана объединила эти цели. Он сделал паузу. Короткую. Выверенную. Ровно столько, чтобы слова впитались, улеглись, стали частью реальности. — Твоё мнение, твои детские крики о «свободе»… они не имеют здесь никакого веса. Он посмотрел на Наруто в упор. — Они — просто шум. А шум нужно игнорировать. Затем Неджи медленно повернулся. Это было движение, которое она видела тысячу раз — на тренировках, на церемониях, в коридорах поместья. Плавное, экономное, лишённое лишних миллиметров. Но сейчас это движение значило всё. Впервые за всю встречу он посмотрел прямо на неё. Его взгляд… Она пыталась найти в нём что-то человеческое. Что-то, за что можно зацепиться. Теплоту жениха. Нежность будущего мужа. Хотя бы намёк на то, что он видит в ней человека, а не функцию. Там не было ничего. Это был взгляд командира, проверяющего солдата перед боем. Взгляд мастера, оценивающего инструмент на наличие дефектов. Взгляд, в котором не было места сомнениям, потому что всё уже решено, всё утверждено, всё подписано и скреплено печатями. — Хината. Голос его был ровен, как стальная пластина. — Идём. Отец ждёт для вечернего отчёта. Сталь. Приказ. Вызов. «Покажи, на чьей ты стороне. Покажи ему. Покажи мне. Докажи, что ты принадлежишь этому миру, а не тому, что за его спиной». Она стояла. Мир вокруг неё перестал существовать. Не было больше улицы. Не было лепестков сакуры. Не было весеннего солнца. Был только этот треугольник: Наруто — сзади, с его верой, с его яростью, с его надеждой. Неджи — спереди, с его льдом, с его властью, с его приказом. И она — в центре, разрываемая на части. Она чувствовала, как дрожат её губы. Не от холода — от того напряжения, которое скручивало всё тело. Она сжимала челюсти так сильно, что, казалось, зубы сейчас треснут. Она пыталась остановить эту дрожь, но не могла. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Каждый вдох давался с трудом — воздух не шёл, упирался, душил. Она видела лицо Наруто. Растерянное. Злое. Полное немого вопроса, который он не смел задать вслух. «Почему ты молчишь? Почему не скажешь ему? Почему не пойдёшь со мной?» Она видела этот вопрос в его глазах так же ясно, как если бы он прокричал его. Она чувствовала взгляд Неджи. Тяжёлый. Ожидающий. Не терпящий неповиновения. «Я жду. Ты знаешь, что будет, если ты ослушаешься. Ты уже знаешь эту боль. Ты не захочешь испытать её снова». Она закрыла глаза. На долю секунды. Этого хватило. Вспышка памяти: Арена. Шестьдесят четыре удара. Боль, разрывающая изнутри. Ледяная пустота после. Чайная комната. Иероглиф «Тишина» на стене. Голос отца: «Ты — инструмент воли клана». Тяжесть нового кимоно на плечах. Как оно давит, как путается в ногах, как напоминает о новых границах. Она открыла глаза. И сделала то, чему научилась за последние месяцы лучше всего. Она опустила взгляд. Кланяться — не Наруто, а в пространство между ними — формальный, бесстрастный поклон, выученный с детства и отточенный до совершенства тысячами повторений. — Простите за беспокойство, Наруто-кун. Её голос… Она сама не узнала его. Плоский. Мёртвый. Заученный. Голос куклы, которую завели и поставили говорить. — Мне пора. Она повернулась. И сделала шаг. Этот шаг стоил ей всего. Она чувствовала, как что-то внутри неё рвётся. Как тонкая нить, которая ещё связывала её с миром, с надеждой, с самой собой, натягивается до предела — и лопается. Шаг к Неджи. К дому. К клетке. Она не взяла его протянутую руку. Это было бы слишком. Слишком явно. Слишком больно. Принять эту руку значило бы признать всё окончательно, бесповоротно, навсегда. Она просто пошла рядом. Сохраняя дистанцию в полшага, как и положено будущей жене, как учили. Корзинка со свитками качалась в такт шагам — единственное живое движение в её застывшей фигуре. — Хината… Голос Наруто ударил в спину. Тихий. Она никогда не слышала, чтобы он говорил так тихо. Таким голосом говорят, когда теряют что-то бесконечно важное, когда понимают, что мир только что изменился и никогда не станет прежним. Растерянный. В нём не было той привычной уверенности, того «я всё равно добьюсь своего», к которому она привыкла. Только вопрос — детский, обиженный, непонимающий. Полный такой искренней обиды, что у неё внутри что-то оборвалось. Что-то важное. Что-то, без чего она, оказывается, всё это время жила, сама не зная. Она не обернулась. Не могла. Если она обернётся — она пропадёт. Она разлетится на тысячу осколков прямо здесь, на этой мостовой, под ногами у Неджи и Наруто. И никогда уже не соберётся обратно. Она продолжала идти. Каждый шаг отзывался болью. Каждый шаг уводил её дальше от него, дальше от надежды, дальше от себя. Неджи, проходя мимо Наруто, на секунду остановился. Он посмотрел на него сверху вниз — хотя Наруто был почти одного с ним роста — с тем же холодным, изучающим выражением. Как смотрят на щенка, который только что пытался укусить, но промахнулся. — Запомни, Узумаки. Голос его был тих. Так тих, что слышно было только им троим. Но в этой тишине, на этой пустынной улице, он звучал как приговор. — Некоторые границы существуют не просто так. И некоторые вещи принадлежат не тебе. Пауза. — Не пытайся перейти ни ту, ни другую. В следующий раз я не буду так вежлив. Он не ждал ответа. Он развернулся и пошёл вслед за Хинатой. Его силуэт был чёток и неумолим, как тень от высокого забора. Как сама судьба, которую он олицетворял. Наруто остался один на пустынной улице. Он стоял, как вкопанный. Кулаки были сжаты до хруста. До белых костяшек. До боли в пальцах, которая отдавала в локти, в плечи, в самое сердце. На его лице смешались неверие, ярость и та самая глубокая, детская обида, которую он прятал так глубоко, что сам о ней почти забыл. Обида изгойства. Обида одиночества. Обида на мир, который снова и снова доказывал ему, что он — никто. Вокруг кружились лепестки сакуры. Они падали на его плечи, на волосы, на сжатые кулаки. Красиво. Безмятежно. Абсолютно равнодушно к его боли. — Хината… Он выдохнул её имя в пустоту. Улица молчала. Только ветер шелестел листьями, только лепестки касались камней, только где-то далеко, за много кварталов отсюда, гудела обычная жизнь деревни. Громкое, гордое солнце, вернувшееся в Коноху вместе с ним после месяцев тренировок, в этот момент не могло прогреть ледяное одиночество, сковавшее его сердце. Оно было таким же холодным, как глаза Неджи. Таким же пустым, как взгляд Хинаты, когда она уходила. Таким же безнадёжным, как всё, что он чувствовал сейчас. Где-то в глубине души, там, где жили все его обиды и вся его сила, рождалась новая цель. Более жгучая. Более личная. Чем просто стать Хокаге. Чем просто победить Неджи. Он хотел сломать эти стены. Те, что окружали её. Те, что окружали его. Те, что разделяли людей, не давая им быть вместе. Любой ценой. А Хината шла. В шаге позади своего будущего мужа. Она смотрела прямо перед собой, на его прямую спину, на идеальные складки кимоно, на то, как он не оглядывается, не сомневается, не ждёт. Каждый шаг отзывался болью. Не физической. Другой. Той, что живёт не в теле, а там, где не болит, но ноет постоянно. Той, что не проходит, не лечится, не забывается. Она шла, и внутри неё что-то плакало. Что-то маленькое, что она считала давно мёртвым. Что-то, что надеялось до последнего. Что-то, что умерло только что — на этой улице, под этими лепестками, под этим весенним солнцем. И по её щеке, скрытой от всех поворотом головы и падающими волосами, скатилась одна-единственная слеза. Горячая. Живая. Абсолютно запретная. Она текла медленно, оставляя за собой влажный след, собирая на пути пыль и невидимую грязь этого мира. Она упала на камни мостовой. На розоватый ковёр из лепестков сакуры. И тут же высохла, не оставив и следа. Как будто её и не было.　Как будто ничего не было.Как будто она всегда была только здесь — в этом шаге позади, в этой тишине, в этой клетке. В поместье их встретила тишина.　Та самая тишина, которая была здесь всегда. Которая давила на уши, на плечи, на душу. Которая была единственным постоянным жителем этого дома.　Слуги кланялись, провожая взглядами.　Их глаза — белые, как у всех Хьюга — смотрели в пол, на стены, куда угодно, только не на неё. Они были частью интерьера. Живой мебелью. Идеально вышколенными тенями. Отец ждал в кабинете, как и было сказано.　Неджи проводил её до двери её комнаты и остановился. — Хината. Она замерла, не оборачиваясь.　Спина прямая. Плечи расправлены. Руки сжимают корзинку со свитками. Идеальная поза. Идеальная дочь. Идеальная кукла. — Ты сделала правильный выбор. Пауза.Короткая. Тяжёлая. — Завтра всё станет официальным. Я хочу, чтобы ты была готова. Она молчала.　Что она могла сказать? «Я не готова»? «Я не хочу»? «Я люблю другого»?　Все эти слова были пусты. Они не имели значения. Они ничего не меняли.　Она кивнула.　Один раз. Коротко. Безжизненно. — Да, Неджи-сама. Он постоял ещё мгновение.　Она чувствовала его взгляд на своём затылке. Тяжёлый. Изучающий. Удовлетворённый.　Потом он развернулся и ушёл.Его шаги затихли в коридоре. Хината вошла в комнату　Закрыла за собой дверь. Медленно, очень медленно, опустилась на колени прямо у порога. Корзинка со свитками выпала из онемевших пальцев. Свитки покатились по татами, зашуршали бумагой, замерли в разных углах комнаты. Она не подняла их. Она сидела и смотрела в одну точку на стене. Долго. Очень долго. Слёз больше не было. Та, единственная, упала там, на улице, и больше не появлялись. Внутри было пусто и холодно, как в заброшенном колодце. Она смотрела на стену и не видела её. Она смотрела на стену и видела голубые глаза, полные безумной веры. Она смотрела на стену и слышала голос: «Ты сильнее, чем он думает!» Она смотрела на стену и чувствовала, как внутри, в самой глубине, что-то ещё теплится. Что-то, что не давало умереть совсем. За окном кружились последние лепестки сакуры. Весна медленно уступала место лету. И где-то в другом конце деревни, на пустынной улице, всё ещё стоял мальчик в оранжевом, глядя на камни, на которых уже не было следа от её слезы. И в его груди закипала новая решимость. Решимость, которой суждено было изменить всё.