Прорыв

Главная больница Конохи. Длинный, пахнущий антисептиком и лекарствами коридор. Дневной свет льётся из окон, выхватывая пылинки в воздухе. У двери в одну из палат — Цунаде с мрачным лицом, рядом Сакура, чьи глаза подкошены усталостью, но полны профессиональной сосредоточенности. В палате на койке лежит Наруто. Он бледен, на лице — синяки и следы недавней страшной битвы, правая рука в сложной шине, но глаза... глаза открыты и, как всегда, горят. Горят обидой, усталостью, но не сломлены. В дверном проёме, залитая светом из коридора, стоит Хината. Она дышит тяжело, будто только что бежала через весь город — так оно и было. На щеках у неё — влажные полосы от слёз, которые она даже не пытается вытереть. В руках она сжимает свёрток с покупками, забытый, болтающийся на верёвке. Её широкие белые глаза прикованы к нему, ко всей этой сцене: к его перебинтованной руке, к его уставшему лицу, к тому, что он здесь. Жив. День после возвращения команды. Звук в коридоре: гул голосов из других палат, скрип тележки с медикаментами где-то вдалеке. Внутри палаты — тишина, нарушаемая лишь ровным гудением какого-то аппарата. Всё замерло. Цунаде поворачивает голову, её брови взлетают к волосам. Сакура замирает, её рот приоткрывается от неожиданности. Она тысячу раз прокручивала в голове, как Хината может узнать, как может отреагировать, но никогда — что она вот так просто ворвётся, запыхавшаяся и плачущая. Наруто медленно поворачивает голову на подушке. Его голубые глаза, такие знакомые и такие бесконечно далёкие за последние месяцы, находят её в дверном проёме. В них сначала — туман от лекарств и боли, потом — искреннее, неподдельное удивление, и наконец — что-то тёплое, треснувшее, как лёд на весеннем ручье. — Хи… Хината? — его голос хриплый, сорванный в бою, но в нём нет ничего, кроме чистого изумления. Это её имя, произнесённое им, тот самый старый, робкий тон, — словно ломает последнюю плотину внутри неё. Всё, что Неджи строил месяцами: покой, отстранённость, тихую покорность, — рассыпается в прах за долю секунды. — Наруто-кун… Её голос — не ровный, не механический. Он срывается, дрожит, в нём живёт вся та боль, тоска и запретная надежда, которые она так тщательно хоронила. Это голос той девушки с экзамена. Голос той, что смотрела на него украдкой. Голос Хинаты, а не «невесты Хьюга». Она делает шаг вперёд, потом ещё один, не в силах оторвать от него взгляд. Свёрток выпадает у неё из рук на пол с глухим стуком. Она этого не замечает. — Ты… ты вернулся, — говорит она, и это звучит как молитва, как подтверждение самой невероятной истины. Слёзы текут по её лицу безостановочно, смывая бледный налёт покорности. — Я услышала… на улице… что ты… что вы… Она не может закончить. Её взгляд скользит по его бинтам, и в её глазах читается такой животный, неприкрытый ужас и боль, что даже Цунаде отводит взгляд, чувствуя себя невольным свидетелем чего-то слишком личного. Сакура делает шаг, чтобы что-то сказать, может быть, остановить её, но Цунаде кладёт ей руку на плечо, останавливая. Её взгляд красноречив: «Не трогай. Смотри.» Наруто пытается приподняться на локте, морщась от боли, но не сводя с неё глаз. — Эй, эй… не плачь! — он говорит это своей старой, неуклюжей манерой, но сейчас в ней нет фальши, только искренняя растерянность перед её слезами. — Видишь же, я в порядке! Ну, почти. Эти Акацуки… крепкие ребята, да. Но я ещё покажу им! Он пытается улыбнуться, но гримаса боли искажает улыбку. И эта попытка, это знакомое, дурацкое «я в порядке!» из его уст, заставляет её разрыдаться ещё сильнее. Она подбегает к койке и замирает в двух шагах, не решаясь приблизиться, не решаясь коснуться, будто он мираж, который исчезнет от прикосновения. — Я так боялась… — выдыхает она, и её руки дрожат. — Когда Сакура-сан сказала… я… я не могла… И тут её взгляд, наконец, отрывается от него и метается по комнате, как бы осознавая, где она и кто она. Она вспоминает о Неджи. О его глазах, которые, возможно, следят за ней прямо сейчас. О его правилах. О своей «новой роли». На её лицо набегает тень паники, смешанной со стыдом. Но она тут же гонит её прочь, снова глядя на Наруто. Этот взгляд говорит: «Сейчас — только ты. Всё остальное не важно.» Наруто смотрит на неё, на её слёзы, на её страх и на эту внезапную, хрупкую смелость, с которой она сюда ворвалась. И в его уставшем, израненном сердце что-то щёлкает. Тот самый старый, знакомый укол — не вины, а ответственности. Она плачет из-за меня. Из-за того, что я чуть не… И она прибежала. Прямо сюда. Одна. — Прости… — говорит он тихо, совсем не по-нарутовски. — Что заставил тебя волноваться. Эти слова, эта непривычная для него деликатность, заставляют её сжать губы, чтобы не зарыдать в голос. Она качает головой, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент где-то в глубине коридора раздаются быстрые, чёткие шаги. Знакомые. Тяжёлые. Хината вздрагивает, как загнанный зверь. Её глаза полны ужаса. Она бросает последний, полный отчаяния взгляд на Наруто, словно прощаясь, и отскакивает от койки, превращаясь обратно в тень, в ту самую, что он видел у ворот. Но это уже не та тень. Это тень, из которой только что вырвался свет. И все в комнате это видели. Дверь палаты остаётся открытой. В ней стоит она — заплаканная, дрожащая, но уже не та, что была час назад. Она снова стала Хинатой. Хотя бы на эти несколько минут. А по коридору уже приближается холодная, неумолимая ауфера, обещая расплату за этот прорыв. Но пока что в палате повисла тишина, полная невысказанных слов и слёз, которые успели упасть, прежде чем их снова заморозят.