Я — это ты. Ты — это я.

      Моё желание сбылось.       Нет, стоп. Наверно не так. Или да. Я не знаю — и это главное. Я сейчас буду рассказывать так, как помню. А помню я плохо. Иногда я придумываю, чтобы стало понятнее, иногда забываю целые сцены, а иногда — добавляю детали, потому что они были бы красивее, если бы были настоящими. Но вы хотите правду, да? Правда бывает разной. Вот моя правда, или то, что осталось от неё. Правда, как истина в окне или же ложь на холсте.       Так много судеб, сплетённых в один клубок. И я ниточка этого клубка, мне тяжело, хотелось быть первее, быстрее.       Годы прошли так незаметно, не успела я моргуть: детство, постоянные кастинги, театральный кружок, репетиции до полуночи. Диеты, что изнуряли меня. Мне сорок лет.       Я поведаю вам об истории своей, сон или это явь, поймёте сами.       После укола — первый день, второй — всё как в тумане. Сначала волна тепла, потом холод, потом ощущение, будто твое лицо снимают, как маску: сначала край, потом середину. Как будто кто-то брал нож и аккуратно вытягивал оттуда морщинки, страхи, воспоминания. Я помню свет — очень белый, словно в больничной палате, — и голос, который говорил: «Не двигайтесь, сейчас пройдет». Но этого, может быть, и не было. Может, я это выдумала уже потом, чтобы объяснить, почему вдруг всё вокруг стало другим.       Ахён вошла в мою жизнь не сразу. Она приехала — нет, подождите, — она пришла, она появилась и застала меня в халате, с мокрыми волосами, с остатками макияжа, которые я стирала уже второй раз за последний час. Она сказала своё имя, и оно было как клинок: чёткий, красивый, избавленный от всякой старости. Ахён. Чон Ахён. Она улыбнулась как реклама, как обложка журнала, и её зубы были почти одинаковые по размеру, одинаково белые, одинаково ровные — как будто их нарисовали.       «Я буду заменять вас», — сказала она. Не «помогу», не «подменю иногда», а «буду заменять». Как будто у меня уже был контракт, как будто я подписала от себя отречение без права на апелляцию.       Я помню, что внутренне смеялась, потом заплакала, потом подумала, что смогу наблюдать за этим со стороны, как будто беру себе отпуск, и стану критиком собственной жизни. Я помню, что подумала: «Наконец-то отдых». И это было так искренне, что до сих пор больно.       Прошло несколько дней, и шоу шло хорошо. Зрители рукоплескали новой свежести. Ахён училась моим манерам, добавляла моим репликам свои смайлы, и люди, которые видели меня раньше, — они писали восторженные комментарии: «Как будто заново родилась!», «Какая энергия!», «Настоящая королева!». Я читала это с дивана, в халате, с пакетом чипсов на коленях, и мне хотелось плакать, но не потому что я счастлива или грустна, а потому что не понимала, почему не могу завидовать себе — настоящей. Странное чувство — завидовать собственной обложке.       Потом пошли слухи. Человек, который привёз Ахён, рассказывал продюсеру по телефону, а телефон случайно оставили без звука на столе передо мной. Я слышала обрывки фраз: «клон», «модификация», «контроль», «подмена», — и тут же телефон оживал, а голос становился обычным: «Да, всё в порядке, она справится». Но это всё было как кино внутри кино — я сидела и смотрела, но не могла понять, о чём фильм. Был момент, когда мне казалось, что я смотрю на себя со стороны, и что именно эта дистанция — ключ, который позволяет мне оставаться спокойной. Но спокойствие растаяло, как туман, когда я увидела своё отражение в витрине магазина.       Отражение казалось мне чужим. Глаза — те же, но взгляд был другой: молодой, бесстыдный, смелый. Линия губ — почти та же, но без моих привычных зажимов.       «Ты стареешь», — прошептал кто-то в моей голове, и я ответила вслух: «Нет, я не старею, это всё — свет и пластика». А через минуту я уже не была уверена, говорила ли я это вообще или это было часть очередного сна. Я становилась всё менее уверена в границах между правдой и показухой.       Однажды к вечеру ко мне пришла женщина, которую я знала по имени, но не по лицу — стилист по костюмам, кажется, или ассистентка продюсера. Она сидела молча, разглядывала меня, и потом сказала прямо: «Мы всё уладим. Вы отдыхаете. Это временно». Я хотела спросить: «Временно? Пока что?» — но вместо этого сказала: «Спасибо», и в моих словах было столько покорности, что мне стало стыдно даже после.       Почему я позволяла им говорить за меня? Почему я соглашалась быть тем, что они хотят видеть? Потому что мне платили. Потому что это было удобно. Потому что я боялась потерять свою славу сильнее, чем ценила себя.       Вечерами я начинала разговаривать с Ахён как с зеркалом, не понимая, правда ли она того хочет. Она отвечала аккуратно, артистично, с той долей иронии, которую обычно применяют люди, изучившие сотню сценариев о «звездной болезни». «Тебя заметили», — сказала я ей однажды. Она улыбнулась, но глаза остались холодными. «Это твоя заслуга», — произнесла она. И я почувствовала, как внутри меня растёт что-то чёрное и горячее — не ревность, не просто гнев, а нечто более тонкое: страх исчезновения. Страх, что я могу быть стёрта — словно текст, который кто-то редактирует и заменяет слишком красивой фразой.       Я начала собирать улики. Улики — смешное слово, как будто я детектив в кино. Я нашла в комнате Ахён баночку с кремом, на которой была наклейка с кодом, который я не могла прочесть. В мусорном ведре я обнаружила шприц. На нём не было крови — было слишком аккуратно, как будто всё оставлено для того, чтобы кто-то когда-нибудь пришёл и подтвердил: «Да, была трансформация». Я не знаю, кто «я» тогда была: подозрительная женщина или просто старая актриса, не признающая своего возраста.       Продюсер звонил редко, но когда звонил, всегда был обеспокоен. «Ты нужна нам в эфире», — говорил он. «Мы тебя любим». Любят — и заменяют? Нет, это не логично. Я пыталась сопротивляться: уходить в спортзал, записываться к косметологу, — но мои силы таяли. Иногда я кидала в телевизор, как в бессмысленный образ, яйца — да, я помню, я кидала.       Помню, как одно яйцо разбилось и растеклось по стеклу, как желток блестел в солнечном свете, и в нём я увидела своё лицо — и в тот момент мне показалось, что желток как зеркало показывает правду: под тонкой скорлупой — всё ещё я, но уже жидкая, растекающаяся. В эту метафору можно верить или нет, но мне тогда она показалась правильной.       Ахён пришла в мой дом однажды поздно ночью. Я помнила звонок, тот самый «дзинь-дзинь», но в памяти он мелькал по-другому: как будто несколько раз, и каждый раз её лицо было другим — сначала китайская кукла, потом совсем новое, почти незнакомое.       Вчера она была на шоу с шуткой про полезные смузи, а сегодня — пришла, сверкая белыми зубами и спрашивая: «Что, скучали по славе?» Я хотела кричать, хотела броситься на неё, но голос в груди шептал: «Не делай этого, ты не сможешь победить правду», — а что такое правда, если не то, что вы говорите себе каждое утро?       Иногда я думала: может быть, я сама согласилась на всё это? Я же сделала инъекцию. Я ведь искала выхода из страха старения. Я ведь подписала что-то? Но нет — я не помню подписи. Подпись…она могла быть нарисована кем-то другим. Снова этот лабиринт, где стены двигаются, и ты не понимаешь, где вход. Моя жизнь пошла под откос. Я — Ким Дженни, сама себе позволила совершить эту ошибку или же нет. Меня терзают сомнения. Я привыкла постоянно действовать, а потом только думать.       Как же глупо!       Себя порой ненавижу. Я слышала много раз, что страх — это самый страшный грех. Думала ли я когда-нибудь об этом? Волновало ли меня это когда-либо?       Нет!             И плевать я хотела, что потеряла свои прелестные годы перед объективами, плевать, что не было близких подруг. Мне ж нужна была чёртова слава, деньги, дорогие иномарки. Быть лучше, красивее. А всё потому что мне мама постоянно долдонила: — «Дженни, не смейся слишком сильно, а то у тебя появятся морщинки раньше времени! Я и то выгляжу моложе тебя! Все мои ровесницы завидуют мне а ты так и останешься, старой клячей на помойке!»       И тут начинается самое трудное. Я уверяю вас, что помню момент, когда мир поделился на «до» и «после», но я могу ошибаться. Я могу сочинять события, чтобы сделать из себя более важную жертву, чем я есть на самом деле. Это именно то, что делает рассказчика ненадёжным — я признаю это, но признавая, я поддаюсь собственным манипуляциям: «Признание» делает меня честной, и честность в глазах других — это способ получить симпатию. Я признаю не потому, что должна, а потому что это выгодно. Вот уж парадокс.       В один из дождливых дней, когда город плакал серыми полосами по окнам, я решила проверить архивы шоу. Я зашла в студию под предлогом «вернуть что-то», и там, в холодном подсобном помещении, лежали старые записи. Я начала смотреть. Там была я, но не совсем — это было как увидеть себя в тысяче версий.       В одном эпизоде я смеюсь, в другом — плачу. В одном я говорю искренние слова, в другом — идеально выученные монологи. В одной записи я сама себе нравлюсь, а в другой — я чужая. Я не смогла понять, где настоящая я. Я не изменилась за ночь. Я была изменена маленькими промежутками времени, как свет в калейдоскопе: кусочки моих привычек и воспоминаний были перемешаны, и когда они собирались вместе, иногда получалось лицо Ахён, иногда — моё. Кто не знает, что такое чувство? Это как проснуться в чужой квартире и не помнить, как туда попал.       Я начала притворяться. Да-да. Я намеренно вставала и делала вид, что ничего не замечаю, что мне всё нравится. Я знала каждый жест Ахён, каждое её движение. Я училась быть ею в глубине души, чтобы потом сжечь этот навык и оставить себе только то, что нужно: сцену, где я заглядываю в объектив и улыбаюсь. Но хитрость была в том, что чем больше я изучала Ахён, тем легче ей становилось заменять меня.       Она перенимала. Перенимала мои жесты и мои внутренние реликвии — книги, которые я любила, рецепты, которые я готовила в плохие дни, песни, которые пела в душе. В один момент я поймала себя на том, что начинаю забывать собственные любимые мелочи: какой кофе я люблю, какой шрифт мне нравится в блокнотах — и это было страшно.       Что делать? Я пыталась выйти наружу и сказать правду. Я шла на пресс-конференции не как актриса, а как женщина, которая хочет вернуть своё лицо. На сцене я говорила: «Я — настоящая Дженни», — но в ответ слышала аплодисменты, потому что для зрителей это была очередная роль — драматичная, искренняя, звездная. Кто скажет, что это не настоящее? Зрители? Они видят картинку, а картинка — это правда нашего времени. Мы продаём эмоции как товар. И знаете, что самое опасное? Я сама научилась продавать их лучше всех: я стояла на сцене, плакала, и люди приносили мне цветы, но цветы не возвращали мне моё имя в их глазах — они давали мне новую роль: образ жертвы, который так хорошо продаётся.       Иногда мне снится, что я возвращаюсь в лабораторию, где делали тот укол. Свет — резкий, белый, люди в масках — и одна женщина снимает маску, а под ней — я. Но затем я просыпаюсь и понимаю, что это сон, и что под маской могу оказаться любой, даже вы. Это пугает. И ещё чаще я просыпаюсь с ощущением, что где-то в городе ходит женщина с моим лицом, и она смеётся над тем, как я пытаюсь быть реальной.       Иногда я думаю: может быть, это и правда лучше. Может быть, это и спасение: я становлюсь свободной от требовательной публики, от вечных ожиданий. И всё это было бы потрясающе, если бы не та пустота, которая осталась внутри: пустота, где раньше был разговор с собой.       Я перечитывала старые интервью, старые письма фанатов. В них — благодарности, признания, просьбы встретиться, автографы. Я держала эти бумажки, и они казались мне живыми. Я пыталась вернуть себя через них. «Вы всегда говорили, что хотите прожить жизнь честно», — сказала мне одна фанатка в личном сообщении, которое я случайно нашла. Я ответила автоматически: «Всегда», — и тут же почувствовала, как лгать становится удобнее, чем объяснять. Мне проще не вдаваться в подробности. Но ведь враньё — тоже способ выжить. Я знаю это по себе и по тем, кто рядом.       А теперь самое главное: кто рассказывает эту историю? Я. Но можно ли верить мне? Нет. Я лгу себе, я манипулирую, я фильтрую воспоминания. Иногда я сознательно вставляю вещи, которые делают мою историю красивее.       Понимаете? Я называю себя ненадёжным рассказчиком, и этим оправдываю свои ошибки, свои интриги, свои огрехи. Но это удобно. Это маска, под которой я прячусь, но и это — ещё одна роль. И вот парадокс: чем больше я признаю свою ненадёжность, тем больше вас это вводит в заблуждение. Ведь признание выглядит как честность. И если вы не знаете, во что верить, — вам легче поверить тому, кто вроде бы честен.       К чему это ведёт дальше? Я не знаю. Может быть, к битве, в которой я отберу своё лицо обратно. Может быть, к тому, что я и Ахён сойдёмся в зеркале и решим разделить место под солнцем напополам. Или, может быть, к тому, что я однажды останусь совсем одна, без фанатов, без контрактов, с пустым шлейфом былой славы. Я хочу верить в первое. Хочу думать, что у меня хватит сил. Каждый день я тренирую голос, чтобы не звучать как жалкая, дряхлеющая звезда, а звучать как женщина, которая знает, чего хочет. Я повторяю фразы перед зеркалом, тренирую улыбку, которая должна быть моей, а не чужой. И иногда это работает: я выхожу на улицу, и прохожие улыбаются мне — но не потому что я знаменитость, а потому что моя улыбка искренняя. Или мне так кажется.       Люди вокруг не всегда понимают, что происходит. Они видят успех, а не бой. Они любят картинку, а не процесс. Я же живу в процессах, которые не показываются в эфире: в длинных ночных разговорах с фигурой собственного отражения, в тщательной уборке старых снимков, в мелких саботажах — я порой умышленно оставляю хаос на гримёрном столе, чтобы кто-то увидел и подумал, что я неидеальна. Маленькая месть публике и самой себе. Это странно, но это работает. Иногда. Не всегда. Я разрывалась на части. Сначала хотела быть собой, показывая какая я есть без грима и укладок, чтобы другие люди могли себя чувствовать увереннее, не стесняясь своей внешность.       Но всегда есть грёбанное «Но», которое, блять, не даёт спокойно даже дышать. Эти правила, что вгоняют меня в рамки. Нет, я сама себя всегда вгоняла, а другие лишь выполняли свою работы. Роли, отведённые мне, буквально прирастали ко мне. Улыбка, грусть, гнев, презрение, жадность — всё это я. Я сумела в себе совместить несколько ролей но опять же утратила себя. Сколько раз за пять минут я повторяла «Но»?       В душе я питала надежду, чтобы кто-то хотя бы попытался взглянуть на меня за маской, чтобы захотели меня понять и принять такой, какая я есть. А ведь это отчасти наша вина, телевидения, мы показываем красивую обложку а люди стремятся быть как мы. Это своего рода вирус, и от него нет вакцины . Миллионы людей ложатся под нож хирурга, чтобы сиять а главное чтобы их любили.       Как же они ошибаются и я ошиблась когда-то. Меня всегда называла пухлой, уродливой. А актёрство вытащило меня из бездны.       Инъекция — это было начало, но не конец. Она открыла дверь, но за ней были другие комнаты, и каждая ещё хуже по-своему. Я перестала доверять своей памяти: где-то есть запись, где я говорю то, чего не помню, где-то есть волосы, которые я не убирала, но которые почему-то лежали в пакете у консультанта. И тогда я снова задаюсь вопросом: может ли личность быть вещью, которую можно раздать, перепродать, подделать? Может, я — бренд. И бренды живут дольше людей, и их можно обновлять, и этим занимаются люди в масках за закрытыми дверями. Я хочу, чтобы вы знали: это происходит не только в моём случае. Это современная трагедия: люди становятся образами, а образы — нам важнее, чем живые люди внутри.       Что теперь? Я не знаю. Я могу продолжать сопротивляться, искать доказательства того, что я — я. Я могу угрожать, шантажировать, плакать на публике, чтобы пробудить сочувствие. Я могу вернуть своё имя в новостях, и это будет временным триумфом. Или я могу смириться и жить, как и живут многие, чья внешность важнее их внутреннего мира. Может, я и смирюсь. Может быть, я и стану Ахён. Может быть, это и есть спасение — быть молодой, востребованной, не мучиться страхом старости. Но я не верю, что это спасение. Это компромисс, и компромиссы всегда стоят дороже, чем кажутся.       Конец этой главы — не конец истории. Это только остановка на полпути. Я оставлю вас с картинкой: я стою на кухне, в халате, перед окном и смотрю, как дождь рисует полосы на стекле. На столе — фотография, где я молода и счастлива. Рядом — клочок бумаги с надписью «Не терять себя». Я пытаюсь приклеить этот листок к зеркалу скотчем, но он падает. Может быть, это знак. Может быть, я должна принимать падения. Или, может быть, я должна разорвать бумагу в клочки и сделать из них самолётики, и швырнуть их через окно в ту улицу, где ходит женщина с моим лицом. Я не знаю, что лучше. Я знаю только, что каждое утро я просыпаюсь и ищу ответ. И иногда мне кажется, что ответ — это движение вперёд, даже если шаги идут по краю пропасти. Мне так тошно, аж хочется закурить, делая ленивую затяжку. Никотин мог бы помочь мне избавится от напряжения хотя бы ненадолго. От плеч до лопаток чувствовалась тяжесть. Тренеровки были для меня пыткой. Я занималась растяжками, тепло одевалась, по молодости я особо не придавала этому значения.       Молодёжь, что с неё взять?       Зелёная голова, лишь ветер гуляет да песни заводит. Мои амбиции ослепили меня. В какой момент я утратила себя? Когда согласилась сняться в первом фильме? Когда согласилась на первую операцию?       Я не могла дать ответы на эти вопросы.       Семья — чужеродное понятие для меня. Я не знакома с ним, да и не имею особого представления о воспитании детей. Мужчины — лишь столбы. Вы наверняка скажите мне, что я чокнутая.       И знаете, вы будете правы. Какое-то время я считала, что гетеросексуальна, а позже пришла к выводу, что асексуальна. Я ничего не испытываю к обоим полам.       Сколько себя помню, никогда не горела особым желанием связывать себя оковами брака. Муж, дети — стресс 24/7. Я чётко решила для себя «Карьера — номер один. Время ещё есть»       Но время уходило сквозь пальцы, оставляя горечь боли. Иногда меня посещали думы — нежданные гости, но и без них никак.       А теперь — маленький секрет от ненадёжного рассказчика: возможно, вы думали, что Ахён — это всего лишь кукла, клон, замена. Но, может быть, вы ошибаетесь. Может быть, Ахён — это я, и вы просто читаете главу моей биографии, написанную позже, когда мне уже нечего терять. Или, наоборот, — вы читаете рассказ Ахён, которая переоделась в мои мысли, чтобы понять, как это — быть мной. Всё смешалось.       Главное, помните: правды много, и каждая из них удобна для кого-то. И если я вам иногда лгала — это потому что правда была слишком страшна. Или слишком скучна. Или слишком обычна. А кто хочет обычного? Поэтому я выбрала небывалое. Я выбрала историю. Чему верить — решать вам.