Часть 3

      Пять лет спустя.       Лос-Анджелес, раннее утро в их доме в районе Пасифик-Палисейдс. Высокие потолки, огромные окна от пола до потолка, за которыми открывается вид на океан — серо-голубой, спокойный, с белыми барашками волн вдали.  В воздухе запах свежесваренного кофе, морской соли и чего-то сладкого — Вики снова пекла банановый хлеб, как делала это каждое воскресенье уже пять лет.        Она стояла у огромной кухонной острова в его старой чёрной футболке — той самой, с чуть потрёпанным логотипом какого-то старого боксёрского зала в Боготе. Футболка давно стала её любимой домашней одеждой: слишком большая, сползает с одного плеча, но именно поэтому она чувствовала себя в ней особенно уютно. Волосы собраны в небрежный пучок, на носу мука, на губах — лёгкая, почти незаметная улыбка, которую она сама не замечала.       Люцифер вышел из душевой — босиком, в серых спортивных штанах, которые сидели низко на бёдрах, волосы ещё влажные, капли воды медленно скатывались по шее, по груди, по прессу. Он остановился в дверном проёме, скрестив руки, и просто смотрел на неё — так же, как смотрел в тот первый вечер в баре, только теперь в этом взгляде было ещё больше тепла, больше уверенности, больше… дома. — Опять моя футболка? — спросил он тихо, но в голосе сквозила привычная нежная насмешка.       Вики обернулась через плечо, улыбнулась шире. — Она уже не твоя. С того дня, как ты надел мне кольцо, всё твоё стало моим. Включая эту тряпку.       Он подошёл сзади, обнял её за талию, прижался грудью к её спине. Подбородок лёг на её плечо, руки скользнули под футболку, лёгкими движениями погладили живот. Она продолжала помешивать тесто, но движения стали медленнее, ленивее. — Пять лет, — прошептал он ей в волосы, вдыхая их запах. — И ты всё ещё пахнешь как в тот вечер. Только… вкуснее.       Вики тихо засмеялась, повернула голову, коснулась губами его щеки — колючей от утренней щетины. — А ты всё ещё дерёшься, как будто завтра конец света.       Он хмыкнул, поцеловал её в висок. — Только на ринге. Дома я теперь… почти ручной.       Она развернулась в его объятиях, положила руки ему на грудь, чувствуя тепло кожи и ровный стук сердца под ладонями. — Почти? — приподняла бровь. — Это ты про того, кто вчера ночью устроил мне «спарринг» до трёх ночи?       Люцифер улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё до сих пор замирало дыхание, даже спустя пять лет. — Это не драка. Это… поддержание формы. И твоей, и моей.       Она закатила глаза, но прижалась ближе, уткнувшись носом ему в шею. — Знаешь… я иногда вспоминаю, как Карлос говорил тебе, что мы разлетимся через полгода.       Люцифер тихо хмыкнул. — Карлос до сих пор мне это припоминает. Каждый раз, когда я приезжаю в старый зал в Боготе, он смотрит на меня и говорит: «Ну что, muchacho, ещё держитесь?» — А ты? — А я каждый раз отвечаю: «Ещё как держимся. И не собираемся отпускать».       Вики молчала секунду, потом подняла взгляд — глаза блестели, но не от слёз, а от чего-то гораздо большего, тёплого, настоящего. — Пять лет. Лос-Анджелес. Наш дом. Твоя фирма строит небоскрёбы по всему побережью, я преподаю скалолазание и веду группу в зале… и мы до сих пор не разлетелись.       Он взял её левую руку, поднёс к губам, поцеловал кольцо — то самое, простое платиновое с маленьким бриллиантом, которое он выбрал не за размер, а за то, как идеально оно село на её палец. Она потянулась и поцеловала его — медленно, глубоко, с тем вкусом, который за пять лет стал родным: кофе, мята, его кожа, её дыхание.       Когда они отстранились, Вики посмотрела на него с лёгкой хитринкой. — Сегодня в обед у тебя встреча с инвесторами по новому проекту в Санта-Монике. Не забудь надеть галстук.       Люцифер застонал театрально, но глаза смеялись. — Галстук? После пяти лет брака ты всё ещё заставляешь меня надевать галстук? — Да, — ответила она твёрдо, но с улыбкой.       Он притянул её ближе, руки скользнули под футболку, по голой спине, пальцы прошлись по позвоночнику. Вики улыбнулась, прижалась лбом к его лбу.       За окном Лос-Анджелес просыпался — шумел океан, гудели машины, солнце поднималось над водой золотой дорожкой. А в их доме было тихо. Только дыхание двоих людей, которые выбрали друг друга. Не на неделю, не на год, не на пять лет.       И это было лучше любого приключения, которое они когда-либо проживали.       Люцифер вышел из дома ровно в девять утра — как всегда, минута в минуту. Чёрный Mercedes  уже ждал в гараже с прогретым двигателем. Он сел за руль, бросил взгляд в зеркало заднего вида — Вики стояла в дверном проёме кухни, в его старой чёрной футболке, держа в руках кружку кофе. Она подняла руку в лёгком прощальном жесте. Он ответил коротким кивком и мягкой улыбкой — той, которую она видела только по утрам. Двигатель тихо заурчал. Машина выкатилась на подъездную дорожку, повернула направо и растворилась в утреннем потоке.        Вики осталась дома. По мнению Люцифера у неё не было тренировок и не было встреч. Только тишина, кофе и несколько часов до того момента, когда она начнёт готовить обед, а потом через несколько – ужин.        Она закрыла дверь, подошла к окну и смотрела, как его машина исчезает за поворотом. Потом вздохнула — привычно, спокойно — и пошла обратно на кухню.

***

      Вечер.       Люцифер припарковал мерседес у дома. Двигатель затих. Он сидел в машине несколько секунд — просто дышал. Потом достал из внутреннего кармана пиджака обручальное кольцо — толще, платиновое. Надел его на безымянный палец. Поправил рубашку, разгладил лацканы пиджака, проверил, чтобы манжеты сидели ровно. Взял портфель, вышел из машины и закрыл дверь.       В доме горел свет на кухне. Пахло чесноком, розмарином и томатным соусом. Вики стояла у плиты в его белой рубашке — рукава закатаны, волосы собраны в свободный пучок. Она помешивала соус деревянной ложкой.       Люцифер остановился в дверном проёме. Просто смотрел. Она почувствовала его взгляд, обернулась. Улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него до сих пор замирало сердце. — Ты вовремя, — сказала она. — Паста почти готова.       Он подошёл, поставил портфель у стены, обнял её сзади — руки легли на её талию, подбородок на плечо. — Я скучал, — прошептал он.       Вики повернула голову, коснулась губами его щеки. — Я тоже.       Он поцеловал её в висок — медленно, задержавшись на секунду дольше обычного.       Люцифер вошёл в гостиную, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки Вики подошла к нему с лёгкой, почти виноватой улыбкой. — Ну как тебе? — спросила она, разведя руками в сторону штор, как будто представляла картину на выставке. — Я решила, что старые бежевые шторы уже совсем выцвели. А эти… они такие глубокие. И свет глушат идеально. Будет уютно смотреть фильмы по вечерам.       Люцифер медленно поставил портфель на пол. Подошёл ближе к окну. Провёл пальцами по ткани — тяжёлой, прохладной, почти бархатной. Потом повернулся к ней. — Они чёрные, Вики, — сказал он спокойно, но с той самой ноткой, которую она знала слишком хорошо: смесь удивления и лёгкого неодобрения. — Тёмно-синие, — поправила она, прищурившись. — Это не чёрные. Это… ночное небо. Серебристый отлив видишь?       Он снова посмотрел на шторы, потом на неё. — Я вижу, что у нас теперь в гостиной похороны, — ответил он, и уголок губ дрогнул — не улыбка, а скорее попытка сдержать смех. — Раньше здесь было море и свет. А теперь… теперь здесь тьма и драма.       Вики фыркнула, шагнула к нему, упёрла руки в бока. — Ой, не преувеличивай. Они стильные. И практичные. Свет с улицы больше не будет бить в глаза, когда мы вечером кино смотрим. И вообще… я думала, тебе понравится. Ты же любишь всё тёмное и загадочное.       Люцифер приподнял бровь. — Я люблю тёмное и загадочное на тебе. Не на окнах.       Она закатила глаза, но щёки всё равно порозовели. — Они не навсегда. Если совсем не понравятся — поменяем. Но дай им шанс. Поживём с ними неделю, ладно?       Он подошёл вплотную, обнял её за талию, притянул к себе. Наклонился, коснулся губами её виска. — Неделя, — согласился он тихо. — Но если через семь дней я проснусь и решу, что живу в готическом замке… ты будешь виновата.       Вики засмеялась, уткнувшись ему в шею. — Договорились. Но если через неделю ты скажешь, что они тебе нравятся… ты мне должен массаж ног каждый вечер месяц.       Люцифер тихо хмыкнул, его руки скользнули по её спине. — Если я скажу, что они мне нравятся… я буду врать. И ты это будешь знать.       Она отстранилась чуть-чуть, посмотрела ему в глаза — с той самой хитрой искрой. — Тогда просто скажи правду. Тебе правда не нравится?       Он помолчал секунду, глядя на неё — не на шторы. Потом медленно улыбнулся — той улыбкой, от которой она до сих пор чувствовала лёгкий трепет в груди. — Не нравятся.       Вики отстранилась от него медленно, будто нехотя, но с той лёгкой театральностью, которую он всегда замечал, когда она хотела выиграть маленький спор. Уголки её губ дрогнули в притворной улыбке — не искренней, а той самой, чуть наигранной, с прищуром и лукавым блеском в глазах. Она провела ладонью по его груди, будто оставляя на рубашке невидимый след, и тихо сказала: — Значит, понравятся.       Голос был мягким, почти шёлковым, но в нём звенела знакомая нотка упрямства — та самая, от которой у него всегда одновременно хотелось её поцеловать и закатить глаза.       Она развернулась, грациозно, как кошка, которая знает, что за ней наблюдают, и пошла на кухню. Босые ноги бесшумно ступали по тёмному паркету. Его белая рубашка, которую она надела после душа, сползла с одного плеча, открывая тонкую ключицу и край лопатки. Люцифер остался стоять посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел ей вслед — на то, как слегка покачиваются её бёдра, как покачивается хвост волос, как свет от единственной включённой лампы играет на ткани штор, делая их ещё темнее.       Она прошла мимо дивана, мимо журнального столика с забытой вчерашней кружкой, и скрылась за аркой, ведущей на кухню. Через секунду оттуда донёсся тихий звон стекла — она поставила бокал в раковину, потом звук открывающегося холодильника, лёгкое шипение бутылки с водой.       Люцифер перевёл взгляд на окна. Новые шторы висели идеально — тяжёлые, плотные, почти чёрные в вечернем освещении. Они действительно отсекали почти весь свет: огни города превратились в слабые, размытые пятна, океан за окном исчез полностью, будто его никогда и не было. Гостиная стала меньше, интимнее, почти замкнутой. Как будто кто-то опустил крышку шкатулки, оставив внутри только их двоих.       Из кухни донёсся её голос — лёгкий, с притворной беззаботностью: — Хочешь вина? Я открыла то красное, которое ты привёз из Напы.       Люцифер повернулся в сторону арки, но не пошёл сразу. — Давай, — ответил он спокойно.       Он ещё раз посмотрел на шторы. Потом медленно улыбнулся — не ей, а сам себе. Улыбка вышла чуть кривой, почти ироничной.       «Неделя, — подумал он. — Посмотрим, кто кого переупрямит».       Он поправил рубашку, которую она немного помяла объятиями, и пошёл на кухню. Вики стояла у острова, разливая вино по двум бокалам. Свет от подвесного светильника падал ей на волосы, создавая мягкий золотистый ореол. Она подняла взгляд, когда он вошёл, и снова улыбнулась — той же притворно-невинной улыбкой. — Ну что? Уже привыкаешь к новому готическому настроению? — спросила она, протягивая ему бокал.       Люцифер взял бокал, но не отпил сразу. Подошёл вплотную, поставил бокал на столешницу рядом с её рукой. Наклонился так близко, что их дыхание смешалось. — Я привыкну, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Но только если ты будешь каждую ночь напоминать мне, что это всё ещё наш дом… а не склеп.       Вики прикусила нижнюю губу, чтобы не засмеяться в голос. — Договорились, — ответила она так же тихо. — Но тогда ты будешь каждый вечер напоминать мне, что я всё ещё самая красивая женщина в этом «склепе».       Он наконец взял бокал, чокнулся с её бокалом — тихо, почти беззвучно. — Каждый вечер, — пообещал он. — И каждое утро.       Они выпили.       Вики поставила свой бокал на столешницу, не отрывая глаз от его лица. Она медленно провела кончиками пальцев по краю его рубашки — от воротника вниз, к первой застёгнутой пуговице. Движение было ленивым, почти невесомым, но от него по коже Люцифера пробежали мурашки. — Каждое утро… и каждый вечер… — повторила она шёпотом, будто пробуя слова на вкус. — Это обещание или угроза?       Он не ответил сразу. Вместо этого взял её руку, поднёс к губам и поцеловал внутреннюю сторону запястья — там, где бился пульс, чуть быстрее обычного. Потом развернул её ладонью вверх и коснулся губами линии жизни. — Обещание, — сказал он тихо. — И если ты не перестанешь дразнить меня этими шторами… я начну доказывать его прямо сейчас.       Вики тихо засмеялась — звук вышел низким, хрипловатым, от которого у него всегда темнело в глазах. — Тогда докажи, — ответила она, поднимая взгляд. В её глазах уже не было притворной невинности — только чистый, откровенный вызов. — Или ты боишься, что готический склеп тебе не понравится?       Люцифер не стал отвечать словами. Он шагнул вперёд, прижимая её спиной к краю кухонного острова. Одна рука легла ей на талию, вторая — на затылок, пальцы запутались в волосах. Он наклонился и поцеловал её — не нежно, а жадно, глубоко, с той самой силой, которую обычно сдерживал в повседневных поцелуях. Вики ответила мгновенно: руки скользнули ему под пиджак, сжали ткань рубашки на спине, ногти слегка царапнули сквозь ткань.       Он оторвался ровно настолько, чтобы прошептать ей в губы: — Снимай рубашку. Она улыбнулась прямо в его рот. — Снимай сам.       Люцифер не заставил себя ждать. Пальцы быстро расстегнули пуговицы — не аккуратно, а торопливо, с лёгким треском ткани. Рубашка распахнулась, обнажив её грудь — без лифчика, соски уже напряжены от прохлады кухни и от его взгляда. Он наклонился, взял один в рот — сначала обвёл языком, потом сильно втянул, слегка прикусил. Вики тихо застонала, прогнулась, прижимаясь к нему всем телом.       Его руки скользнули ниже — под трусики. Пальцы нашли её уже мокрой, горячей. Он провёл по складкам медленно, дразня, потом вошёл двумя пальцами — плавно, глубоко. Она ахнула, вцепившись ему в плечи. — Люцифер… — имя вырвалось почти умоляюще.       Он поднял голову, посмотрел ей в глаза — тёмные, почти чёрные от желания. — Скажи, что шторы тебе тоже не нравятся, — прошептал он, двигая пальцами медленно, мучительно медленно.       Вики засмеялась — коротко, прерывисто, срываясь на стон. — Они… ужасные… — выдохнула она. — Чёрт… ненавижу их…       Он улыбнулся — хищно, удовлетворённо. — Вот и договорились.       Он вытащил пальцы, быстро стянул с неё трусики — одним движением. Вики помогла, оттолкнув их ногой. Люцифер развернул её спиной к себе, прижал грудью к прохладной столешнице острова. Она упёрлась ладонями в гранит, выгнулась, подставляя себя.       Он расстегнул свои брюки, спустил их ровно настолько, чтобы освободить себя — твёрдый, горячий, уже готовый. Провёл головкой по её складкам — медленно, дразня, натирая клитор. Вики задрожала, тихо застонала. — Люци… пожалуйста…       Он вошёл одним длинным, медленным толчком — до конца. Оба выдохнули одновременно. Внутри было горячо, тесно, влажно — идеально. Он замер на секунду, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, потом начал двигаться — длинные, глубокие толчки, каждый раз до упора. Вики стонала на каждом выдохе — тихо, но непрерывно. Руки скользили по столешнице, ногти царапали камень. Люцифер одной рукой обхватил её за талию, другой — нашёл клитор и начал стимулировать — быстро, ритмично, в такт толчкам. Она напряглась вся — мышцы внутри сжались судорожно.       Оргазм накрыл её резко — тело выгнулось дугой, внутри запульсировало сильно, ритмично, сжимая его так плотно, что он зарычал сквозь зубы. Она крикнула — коротко, срываясь на хрип, уткнувшись лбом в столешницу. Он продолжал двигаться сквозь её спазмы — жёстче, быстрее. Ещё несколько толчков — и он кончил, глубоко, с низким, долгим стоном, заполняя её горячими толчками. Вики вздрогнула, тихо всхлипнула, сжимая его внутри ещё раз.       Они замерли — тяжело дыша, тела слитые, мокрые от пота. Люцифер опустился лбом ей на спину, целуя позвоночник через ткань рубашки. — Шторы… всё ещё ужасные, — прошептал он хрипло.       Вики засмеялась — слабо, устало, счастливо. — Значит… через неделю поменяем.       Он поцеловал её в затылок. — Через неделю… посмотрим.       Они стояли так ещё несколько секунд — просто дыша вместе, пока вино в бокалах медленно согревалось на столе, а новые шторы за окном продолжали скрывать от них весь мир. Но им было уже всё равно. Мир был здесь. Прямо между ними.