Why?

*** Амелия была изящной девушкой, той самой, на которую при первом взгляде не обращают  внимания, принимая её за покладистую, почти незаметную тень рядом с сильным мужчиной, готовую склонить голову, смиренно принять чужую волю и раствориться в фамильных традициях, как и подобает обычной аристократке из чистокровной семьи. Девушка была с безупречно уложенными светло-русыми волосами, мягко поблёскивающими янтарными глазами и выверенными до мелочей манерами, за которыми скрывалась холодная выучка поколений. И, казалось, именно под неё, была создана старая поговорка о тихом омуте, в котором водятся черти, потому что с наступлением ночи эта маска покорности и тихой мышиной осторожности спадала без следа, обнажая истинную сущность — хищную, резкую, опасную, словно клинок, спрятанный в бархатные ножны. Даже самые близкие люди, те, кто стоял с ней плечом к плечу, никогда не знали наверняка, какие мысли роятся в её голове, насколько глубока её преданность Темному Лорду и собственному дому, и была ли эта верность искренней или всего лишь еще одной искусно выстроенной ролью. Да, она выполняла свои обязанности безукоризненно, выходила на вылазки, оставляя за собой след разрушений и страха. Окружение поговаривало, что в эти ночи её сравнивали с молодой Беллатрисой — настолько безумной, неистовой и свободной она становилась в редкие моменты, когда могла принадлежать самой себе, и всё же, несмотря на пережитые ужасы и кровь на руках, где-то глубоко внутри неё всё ещё тлела крохотная частица тепла, вспыхивавшая лишь рядом с платиновым блондином, с тем, чьё присутствие заставляло сердце биться иначе.  Но даже сама Амелия не была уверена, способны ли эти тайные встречи под многолетним дубом, приглушённые разговоры и лёгкие, почти невесомые поцелуи привести к чему-то большему, потому что будущего она не видела вовсе, словно оно было скрыто плотным туманом. А  Драко Малфой в её глазах оставался идеальным хрустальным графином, прекрасным и хрупким, испещрённым мелкими, едва заметными трещинами, стоило лишь надавить — и он рассыпался бы у неё в руках, будь то по её вине, по воле его семьи или по изощрённому замыслу Темного Лорда. Несмотря на всю мотивацию, воплощённую в любви его матери и самой Амелии, он уже медленно, неумолимо разрушал себя изнутри, словно понимая, что выхода из этого лабиринта у него нет. Рождество уже вступило в свои права, и эльфы, словно беспокойные тени, носились по старым коридорам Малфой Мэнора, готовя изысканные блюда, развешивая украшения и наполняя и без того мрачное поместье ещё более тяжёлой, давящей атмосферой. В самом углу холла возвышалась ель, озарённая яркими огнями, переливавшимися оттенками северного сияния, где тонкие хрустальные сосульки мягко светились в теплом сиянии огоньков, жемчужные бусины обвивали ветви, словно стараясь согреть холодное дерево, а белые банты выглядели почти насмешкой, напоминанием семье о том, что где-то в их сердцах всё ещё может существовать хоть капля света.  Амелия стояла напротив этой ели в полном молчании, сжимая в руках старую книгу так сильно, что белые перчатки, казалось, вот-вот треснут от напряжения, аккуратно уложенные в локоны волосы спокойно покоились на её плечах, тогда как меховая белая шапка уже успела намокнуть — то ли от тающего снега, принесённого с улицы, то ли от тяжёлых, не находящих выхода переживаний хозяйки, а светлое меховое пальто одновременно служило ей и бронёй, защищающей от внешнего мира, и тяжёлой ношей, напоминая о долге и положении.  Амелия невольно вздрогнула, когда чья-то рука осторожно коснулась её плеча, вырывая из вязкого водоворота мыслей. — Ты замёрзла, Амелия? — голос Нарциссы Малфой раздался за её спиной мягко и ровно, почти буднично, когда высокая светловолосая женщина остановилась рядом, позволяя свету гирлянд скользнуть по холодному фарфору её лица, — зима в этом году особенно упрямая, даже стены Мэнора, кажется, не справляются с этим холодом. — Всё в порядке, леди Малфой, — Амелия ответила сдержанно, не поворачиваясь сразу, словно боялась выдать лишнее движение, — дорога была спокойной, а холод… к нему привыкаешь. — Да, — Нарцисса едва заметно улыбнулась, взгляд её задержался на ели, на белых лентах и мерцающих огнях, — мы все здесь давно привыкли ко многому, куда большему, чем холод, — пауза вышла короткой, почти незаметной, но в ней сквозило напряжение, — я рада, что ты решила провести Рождество у нас, Драко редко бывает… оживлённым в последнее время. — Ему сейчас непросто, — тихо отозвалась Амелия, сжав книгу крепче, — как и всем нам. — Именно поэтому я решила поговорить с тобой, — голос Нарциссы остался тем же ровным и спокойным, но в нём появилось что-то более острое, — ты умная девушка, Амелия, и прекрасно понимаешь, что любые чувства, особенно те, что связывают двух людей, не могут оставаться незамеченными, когда один из них — Малфой. — Я стараюсь быть осторожной, — ответ прозвучал почти шёпотом. — Я знаю, — Нарцисса наконец повернулась к ней полностью, и в её серых глазах мелькнула холодная внимательность, — но будь уверена, этого может оказаться недостаточно, Темный Лорд следит за Драко, за каждым его шагом, и за теми, кто оказывается рядом с ним, и ваши отношения, какими бы тихими они ни были, уже находятся под пристальным взором. — Он не должен узнать лишнего, — произнесла Амелия после короткой паузы. — Не должен, — согласилась Нарцисса, — потому что вы оба храните тайны, о которых ему знать не нужно, и если хоть одна из них всплывёт, последствия будут…непоправимыми, — она говорила это без угрозы, словно констатировала неизбежный факт. — Вы думаете, что… — Амелия не договорила. — Я думаю, — мягко перебила Нарцисса, — что рано или поздно с одним из вас что-то может случиться, если вы позволите себе быть неосторожными, и мне бы очень хотелось, чтобы этого не произошло, — её взгляд смягчился лишь на мгновение, — ради Драко… и ради тебя. *** Слова Нарциссы ещё звучали в её голове, глухо перекатываясь где-то на самом дне сознания, когда Амелия вдруг позволила памяти ускользнуть прочь из холодного холла, прочь от огней и шёпотов, возвращая её в лето, к тому самому дню, когда они с Драко сидели под старым дубом. Трава тогда была тёплой и пахла пылью и зеленью, воздух дрожал от стрекота насекомых, а между ними царила редкая, почти хрупкая тишина. Она помнила, как их пальцы переплелись сами собой, без слов и обещаний, как его ладонь оказалась тёплой, чуть шероховатой, с едва заметной дрожью, выдающей внутреннее напряжение. Амелия смотрела на его профиль долго и внимательно, изучая тонкую линию носа, сжатые губы, резкий изгиб скулы, светлые волосы, падавшие на лоб, и в тот момент он не был ни Малфоем, ни наследником, ни солдатом в чужой войне, он был просто уставшим, до болезненной пустоты внутри, юношей, на плечи которого навалилось слишком многое, и в этом усталом спокойствии. В его молчании и редких, почти незаметных вздохах, было больше правды, чем во всех громких клятвах, и Амелия тогда впервые отчётливо поняла, что ей хочется не разрушать и не спасать, а просто сидеть рядом, держать его за руку и позволить этому мгновению длиться как можно дольше, словно если задержаться в нём ещё немного, мир снаружи перестанет существовать хотя бы на одно короткое лето. Но всё это осталось там, в прошлом, потому что потом всё изменилось слишком резко и бесповоротно, ставки выросли до такой степени, что на кону оказалось слишком многое, больше, чем чувства, больше, чем надежды и даже больше, чем жизнь как таковая, теперь от одного-единственного решения зависел целый клубок судеб.  Решение, о котором нельзя было говорить вслух, но которое жгло изнутри, потому что выбор был чудовищно прост в своей жестокости — либо она сама, своими руками, быстро и почти милосердно, либо его сломают медленно, методично, превращая боль в инструмент и зрелище. Именно в этот момент Амелия резко вынырнула из собственных мыслей, словно из тёмной, ледяной воды, когда сильные руки обняли её со спины, осторожно, но уверенно, и знакомый до боли аромат ударил в нос — терпкий, холодный, с нотами древесины и чего-то горького, неизменно принадлежащего только Драко. Это прикосновение, это тепло его тела, так неуместное и живое среди камня, интриг и приговоров, на мгновение выбило из лёгких воздух, заставив сердце болезненно сжаться, потому что реальность вернулась слишком резко, и он был здесь, живой, настоящий, уставший, всё ещё верящий, что может быть иначе. Она стояла в его объятиях, позволяя себе эту слабость лишь на краткую секунду, прекрасно осознавая, что именно сейчас, в этот самый миг, между ароматом его парфюма и ровным биением его сердца, пряталась самая страшная из её тайн и самый тяжёлый выбор, который ей только предстояло сделать. *** Они покинули поместье почти незаметно, растворившись в сумерках, когда тяжёлая дверь Мэнора закрылась за их спинами с глухим, отсекающим звуком.  Драко шёл рядом, чуть впереди, прокладывая путь по узкой тропе, ведущей в лес. Его шаги были спокойными, размеренными, словно эта прогулка была чем-то обыденным, привычным, он говорил с ней тихо, вполголоса, рассказывая о мелочах — о том, как эльфы вечно путают украшения, как отец снова недоволен расстановкой гостей, как снег в этом году ложится иначе, чем раньше. Амелия искусно поддерживала разговор, отвечала вовремя, мягко улыбалась, позволяла себе редкие, осторожные реплики, словно ничего не давило ей на грудь изнутри. — Ты сегодня странно молчалива, — заметил он, бросив на неё быстрый взгляд, когда ветви сомкнулись над их головами плотным тёмным сводом. — Просто устала, — легко отозвалась она, чуть пожав плечами, — в поместье всегда тяжело дышать, особенно в праздники. — Понимаю, — хмыкнул Драко, — иногда мне кажется, что эти стены помнят слишком многое, — он помолчал, затем добавил, — но здесь… здесь проще, да? — Здесь тише, — согласилась Амелия, — и честнее. Лес принимал их безмолвно, снег глушил шаги, деревья стояли тёмными силуэтами, и разговор тек дальше, будто по накатанной. Драко вспоминал Хогвартс, какие-то незначительные сцены из детства, говорил о том, как ему надоело быть тем, кем от него ждут. И она отвечала осторожно, выверяя каждое слово, удерживая на лице спокойствие, когда внутри всё уже начинало медленно сжиматься в тугой узел, потому что впереди, за последними деревьями, проступало открытое пространство. Когда они ступили из леса в поле, мир словно резко изменился, небо раскинулось над ними бесконечным куполом, снег блестел под лунным светом, и эта открытость, эта пугающая пустота без укрытий ударила по Амелии сильнее любого заклинания, её пальцы непроизвольно сжались, дыхание сбилось, и дрожь, сначала едва заметная, пробежала по телу, предательски усиливаясь с каждым шагом, потому что именно здесь, на открытом месте, где не за что спрятаться ни телу, ни мыслям, всё становилось слишком реальным. — Ты точно в порядке? — Драко остановился, повернулся к ней полностью, в его голосе впервые за вечер прозвучала тревога. — Да… просто холодно, — солгала она, опуская взгляд, стараясь скрыть дрожь, которая уже не поддавалась контролю, и именно в этот момент она поняла, что дальше поддерживать маску будет почти невозможно, потому что поле, залитое лунным светом, стало для неё не местом прогулки, а чертой, за которой заканчивалось притворство и начиналось то самое «и тут», к которому она была готова разумом, но к которому так и не смогла подготовить сердце. *** Девушка почти не осознала, как это произошло, словно тело действовало быстрее разума, и пока Драко стоял напротив, всматриваясь в её лицо с тем самым доверием, которое никогда не требовало доказательств, Амелия едва слышно, на выдохе, прошептала слова, которые жгли сильнее любого заклятия — «я люблю тебя». В этом шёпоте было всё сразу: прощание, признание, извинение и приговор, а уже в следующую секунду рука поднялась автоматически, без колебаний, без лишних движений, и зелёная вспышка разрезала ночной воздух. Ослепительно яркая на фоне лунного поля, Авада Кедавра ударила точно, без боли, так, как она и обещала себе, и Драко даже не успел понять. Его тело просто потеряло опору, колени подогнулись, и он упал в снег тяжело и неловко, словно марионетка с перерезанными нитями, его лицо застыло спокойным, почти умиротворённым, без страха и без вопроса «почему», и именно это сломало её окончательно. Амелия медленно опустилась рядом с ним, не обращая внимания на холод, снег промачивал колени, пальцы дрожали, когда она осторожно коснулась его плеча, словно всё ещё надеялась, что он дышит, что это ошибка, что время можно повернуть вспять. Девушка сидела так долго, вглядываясь в знакомые черты, в линию губ, в светлые ресницы, запоминая его именно таким — спокойным, целым, свободным от боли и страха, потому что другого воспоминания она себе уже не позволит. И в этой тишине, нарушаемой лишь ветром, к ней пришло горькое, почти трезвое понимание того, что доверие — самая хрупкая и самая опасная вещь на свете, ведь именно тому, кого любишь, кого подпускаешь ближе всех, легче всего всадить нож в спину, и не имеет значения, сделано ли это во благо, из милосердия или ради спасения от худшей участи, потому что итог всегда один — предательство остаётся предательством, даже если руки дрожали, даже если сердце разрывалось на части.   Амелия знала, что с этой ночи она навсегда останется той, кто убил любимого человека, не из ненависти, а из любви, и это было самым жестоким заклинанием из всех возможных.