Солëный вкус слëз.

      Одинокий дом семьи Цайтлер стоял на небольшом холме. Это маленький красный особняк с белыми углами, окнами, верандами, балконами и крышами. Его окружал сад, за которым ухаживали всего два садовника. Изнутри дом обустроен в белых и золотых тонах, украшен картинами местных живописцев, а самым любимым местом хозяина по праву была гостиная. Здесь был большой камин, на полу шкура медведя вместо ковра, на стене над диваном красовались лосиные рога, оконные рамы были расписаны узорами, стены были заняты либо картинами, либо забитыми книжными шкафами.       Глава дома — Конрад Цайтлер. Он регулярно устраивал званые вечера. Тогда обычно приходили восемь парочек, чтобы выпить и потанцевать в кругу друзей. С пятëркой этих парней Конрад ходил на охоту в лес, где они соревновались в стрельбе. Другие трое мужчин периодически менялись с другими, с коллегами по работе, просто знакомыми и кем угодно.       Люди не подозревали, что их друг был женат, тем более на мужчине, а тем более на бедняке. Винц однажды желал путешествовать по миру, или хотя бы поступить в институт. Когда ему исполнилось девятнадцать, он подтянул свои знания по элементарным дисциплинам, чтобы сдать вступительный экзамен, но всё равно провалился. Он просто не смог сдать историю, потому что совсем её не знал. Эта неудача стала для Винца фатальной. Родители разочаровались в нëм и продали его Цайтлеру-старшему за десяток свиней и жеребца. А тот выдал его замуж за своего сына.       — Зови меня «дорогой», — велел Конрад. — Теперь я твой муж, и это накладывает на тебя обязательства. Ты будешь мне готовить, убирать нашу комнату и выполнять все мои приказы. Горничная и прачка будут помогать тебе со всеми остальными обязательностями, но если они скажут, что ты отлыниваешь от работы, я буду наказывать тебя. Ты всё понял?       — Да, э-эм, дорогой, — неуверенно ответил Винц, разглядывая кольцо на своëм безымянном пальце. — Я всё понял.       Он не понял того, что персонал не был ему рад. Он не понял, за что муж его ударил, если он испëк ему мясной пирог и едва ли не языком вылизал комнату. Горничная убедила себя, что Винц не задержится здесь надолго. И поэтому она решила подставлять его до тех пор, пока его не выгонят. Так прошёл год. Конрад бил Винца каждый день, с каждым разом чаще срываясь на оскорбления, но не выгонял. Ей просто стало его жалко, и горничная во всём созналась. После этого никто её не видел в этом доме.       С приходом новой горничной отношения в семье наладились. И тогда Винц, наконец-то, понял, что был здесь лишь бесплатной кухаркой, а не возлюбленным хозяина дома. Даже засыпая в объятиях Конрада, он чувствовал себя вещью. Плюшевой игрушкой, которую можно бросить в стенку, потоптать ногой, ну или поцеловать, когда просто хочется. Винц каждый день плакал так часто, что даже солëная вода для варки мяса напоминала ему на вкус слëзы.       Он должен был готовить еду из того, что Конрад приносил каждый вечер. Это обычно немного овощей, фруктов, муки, яиц, молока и мяса. Да, мяса всегда было много, и на вкус оно никогда не похоже на те, к которым Винц привык за свою юность. Готовить его тоже приходилось несколько иначе, чтобы оно получалось приятным на вкус. Конрад приносил уже разделанное мясо без жилок, кожи, костей. Порой это был фарш, но обычно просто филе, или рëбра, или печень. Из всего этого можно было делать что угодно, абсолютно никаких ограничений. Важно было делать это в тот же момент, иначе оно начинало подгнивать на следующие сутки.       — Что это за мясо, дорогой? — спросил Винц за ужином. — Давно хочу спросить.       — Оленина, — ответил Конрад.       — Оленина? Ты ходишь охотиться каждый день?       — Что за глупый вопрос?       — Но, дорогой, ты каждый день приносишь мне скоропортящиеся мясо, — сказал Винц вполголоса.       — Именно! — рявкнул Конрад. — Я идеальный кормилец, который тебя ни разу не оставил без еды! Мясо я беру у друзей, когда придëтся. Теперь жри молча, скотина неблагодарная.       Эту порцию гуляша можно было и не солить. Сделав глубокий, но рваный вдох, Винц разревелся прямо за столом, и слëзы стекали ему в тарелку. Жевать стало сложно, да и дышать тоже, поэтому он начал чавкать. Конрад смотрел на него, как на больную уличную собаку, и не смог сдержаться от едкого комментария.       — Ты похож на больную уличную собаку, — сказал он.       Хуже его слов ничего не было, с ними не сравнялись ни удары, ни пинки. Спустя ещё семь лет в постоянных издëвках и оскорблениях Винц просто перестал различать шутки и злобу. Он убеждëн: что бы не говорил его муж, в этом нет ничего хорошего. Но он терпел. Даже если Конрад плевал в него, обливал водой, щипал беспричинно, таскал за уши. Он терпел. Поэтому, когда умер Цайтлер-старший, Винц приобрёл звание мужа главы дома и начал срываться на персонал.       К этому времени в дом пришла третья горничная, и она не видела тех времён, когда Винц был с прислугой на одном уровне. Тем не менее, он не лез к ней первое время, давая освоиться на новом месте. Через месяц он стал более критичным. Горничная неправильно разожгла камин, из-за чего в гостиной долгое время стоял дым. Потребовалось гнать его полотенцем в окно примерно десять минут, но запах остался. Винц почувствовал эту вонь, когда зашёл в гостиную отдохнуть, почитать, и в один момент его поглотила первобытная ярость. Он отыскал горничную и кричал на неё не менее двадцати минут, пока она не взмолилась о прощении в слезах. Так и началась история обвинений и выговоров.       Садовники и прачка знали, что он мучает девушку, чтобы самоутвердиться. Это не приносило ему никакой радости, зато он перестал плакать. Они не выдавали его Конраду, зная, сколько ему пришлось выстрадать ради этой мимолëтной возможности выпустить пар. Теперь горничная ежедневно плакала из-за действий Винца, теперь она боялась и шаг сделать не в ту сторону. И всё-таки она стремилась угодить ему, показать себя с лучшей стороны. Просто она не знала, что дело было не в ней, а в нëм.       — Сэр, просто скажите, что я могу сделать для вас? — спросила она утром на кухне.       — Что ты можешь сделать? — переспросил Винц. — Лучше спроси, что тебе делать не стоит. А тебе не стоит лезть в мои дела, портить вещи, и стоит начать работать.       Горничная поняла, что это бесполезно. Хотя она была запугана влиянием Винца, она решила пожаловаться лично главе дома. И тогда-то выяснились две вещи. Во-первых, Конрад был суров, но всё равно не позволял никому гнобить своих рабочих. Во-вторых, муж хозяина был здесь довольно бесправным существом, к которому стоит прислушиваться, но совсем не подлизываться. Найдя поддержку, горничная вновь могла спокойно вдохнуть. Этого нельзя было сказать о Винце.       Конрад не очень сильно бил его. Он ударил его по коленям и протащил за руки по лестнице вниз, дотянул до кухни и поднял на ноги, схватив за волосы. Винц не издавал практически ни звука, на его лице даже один мускул не дрогнул, даже когда в него прилетел бокал. Сначала бокал, затем кулак, затем ещё, затем ещё и ещё; все удары пришлись на грудь и живот. У него даже следы оставались на коже от регулярных ударов по одному и тому же месту.       Прошло где-то три минуты, пока Конрад не успокоился и не прижал Винца к стене, чтобы поцеловать. Усмехнувшись, он начал кусать ему губу, которая кровоточила после удара о ступеньку. Кровь была на вкус, как железный ключ, если его лизнуть. Губа была безвкусной, в целом напоминала обычный заусенец, но, напитавшись кровью, кожица обретала приятный солëный вкус. Конрад чувствовал насыщение, едва не обгладывая многострадальную нижнюю губу.       — Хватит, — прошептал Винц. — Мне уже больно.       — Знаешь, ты всё-таки прелесть, — хмыкнул Конрад. — Так бы тебя и съел.       — Хорошо, дорогой.       Наступил, наконец-то, момент, когда Винц одиноко праздновал свой тридцать девятый день рождения. У него не было прав. Ему не покупали хорошую одежду, и он одевался в те же лохмотья, что и слуги. Здесь его не считали за человека. Он не приглашался на вечеринки в своём же доме, его били за неидеальное выполнение обязательств, ему нельзя было выходить дальше двора. Он даже не мог называть собственного мужа по имени.       Винц перестал за собой ухаживать, поэтому и вправду стал напоминать прислугу, а ещё своего отца. Ему даже не хотелось мыться, но приходилось. Так и получилось, что он просто просыпался, убирал комнату и на весь день уходил на кухню. Мясо, которое Конрад принëс вчера вечером, составляло Винцу компанию. Он издевался над ним по полной. Резал, перемалывал в фарш, отбивал молотком или нанизывал на шпажки. Потом жарил, варил или пëк. Если планировался званый вечер, то мяса заранее было много, и ужин выглядел грандиозно. Всегда много овощей с золотистой корочкой, стейки, жаренные рëбрышки, тефтели в пиве, печëночный паштет, колбаски, а ещё много-много чëрного пива.       Пока Конрад с его друзьями смеялись и обсуждали охоту, Винц добрался до бочки с пивом. Очень уж ему хотелось расслабиться. В последний раз он пил алкоголь на свадьбе, и то не своей, так что ему казалось, что не было на свете ничего вкуснее этого пива. Холодненькое, пенистое, оно прекрасно шло с горячим мясом. Но всё же Винц решил выпить только один большой бокал, чтобы не переборщить. Как бы то ни было, он расслабился. Плотно поужинал, выпил и едва не лёг на свой любимый стул. Медленно почëсывая колючую щетину, он даже задремал до, тех пор, когда его не разбудило желание выпить.       Ужас заключался в мелочах: пиво в бочке закончилось. Вторая была в зале для вечеринок, куда ходить было нельзя, а ещё одна в теории могла бы быть в подвале, куда тоже нельзя, но там нет свидетелей. И тогда Винц, как малое дитя, вылез на улицу через окно с бокалом. Подвал находился не под особняком, а глубоко в саду, и вход находился в небольшом деревянном корпусе с садовыми принадлежностями. Там лежал ключ, а ещё фонарь и зажигалка. Открыв дверь и зажëгши фонарь, Винц спустился в подвал.       Там действительно были несколько бочек с пивом, одна из них даже открыта. Он открыл небольшой кран, подставив под него бокал, и инстинктивно осмотрелся по сторонам. Свет был не очень уж сильным, но уголком глаза он заметил какую-то горку. Оставив пиво на мгновение, Винц подошёл ближе, чтобы рассмотреть.       Здесь были аккуратно сложены человеческие черепа. А горка образовалась из-за костей, которые лежали друг на друге. Все они были идеально очищены от мяса, органов здесь не было вовсе. Также оказалось, что рядом была ещё одна костяная горка, а за ней ещё одна, и ещё одна, и ещё одна. И самая ближняя к стене была такой огромной, что доставала до потолка. На стене висела табличка из золота: «Моя охота». На стене прилежащей тоже висела такая же табличка: «Охота друзей». Под этой табличкой костей было гораздо меньше.       Это не череп оленя. Слишком уж ровный даже для черепа медведя, кого угодно. Это были человеческие кости, очищенные от мяса. Как только к нему явилось осознание, Винц упал на колени и завыл от страха. Выходит, всё то мясо со странным вкусом было не олениной, а человечиной. И он постоянно готовил трупы людей. Получается, что и этот ужин тоже.       Рвота поступила к горлу практически мгновенно. В ней были не переваренные мясные волокна. Они раньше могли быть кем угодно. Чьим-то родителем, чьим-то братом, чьей-то невестой. А около двадцати лет назад они могли быть первой горничной, которая после увольнения сразу же пропала без следа. Кто угодно, кто сейчас не был на вечеринке, мог быть в этой рвоте.       «Так бы тебя и съел», — Конрад часто повторял эти слова в порыве страсти.       Не сдерживаясь, Винц снова выплеснул из себя порцию рвоты. У него даже голова закружилась от страха. По щекам потекли тëплые слёзы, вызванные болью, отвращением и ужасом. Он постарался встать, попятился назад на трясущихся ногах. Ногой он задел фонарь, и тот потух, а спиной он задел бокал, и тот разбился. Винц на ощупь нашёл лестницу и буквально пополз по ней, пока не увидел свет. Отсюда нужно было бежать. Он пробежал пару метров к забору, но, из-за состояния тела и психики, запнулся ногой об ногу, упал на траву, потерял сознание.       А очнулся он уже в кровати. Его не то чтобы мучило похмелье, но ничего приятного в этом ни было, и память о вечере частично выветрилась из его памяти. Дело было ранним утром, когда Конрад собирался на работу, мыча себе под нос тихую мелодию. Ничего не произошло. Винц был счастлив как никогда, ведь этот ужас с костями в подвале ему просто приснился.       — Доброе утро, дорогой, — зевнул он.       — Рановато ты сегодня проснулся, — ответил Конрад. — Кошмар приснился?       — Да, пожалуй, это кошмар. Зря я выпил вчера.       — И вправду, тебе вчера было плохо. Тебя даже стошнило, мне даже пришлось лично убирать за тобой на пару с прачкой.       — Ох, мне за это стыдно, дорогой, — сказал Винц. — Я извинюсь перед ней, когда встречу.       — Это пустяки, — отмахнулся Конрад. — Лучше скажи, что ты делал в садовном погребе? Искал выпивку?       — В п-п-п-п…       Нет, это всё же был не сон. И мясо было не олениной.       — Любовался моей коллекцией? — Конрад оскалился. — Своим недавним обедом, ужином? И как, тебе понравилось?       — Да, дорогой, — сипло ответил Винц. — Очень п-понравилось.       — Славно. Тогда я найду тебе что-нибудь помягче сегодня.       Мягкое мясо может быть только у детей и молодых женщин. Конрад так и говорил: «Я для тебя убью ребёнка, чтобы мы им отужинали, а на обед съешь останки других людей, которых я убил вчера или позавчера». Винц не ответил, не заплакал, ничего не сделал. Просто лёг обратно на мягкую подушку.