Часть 1

Он слышит короткий, робкий шаг. Она бережна с ним, как с ребенком, и это даже злит, но Жижка стискивает зубы, чтобы ничего не сказать. Шорох ткани. Катерина медленно отводит повязку, мягко скользит по щеке; теплые, ласковые пальцы, от которых пахнет ромашкой и календулой. Чернота неразличимая, ночная, бездонная. Рана болит, режущее ощущение поселяется в глазнице. — Ну что, я все еще неотразим? — усмехается Жижка. — С такими вопросами изволь идти к банщицам, — привычно негодует Катерина. Он не видит, но знает наизусть, что она улыбается, чуть прикусывает пухлую нижнюю губу, как всегда, когда злится. Кожа мягкая. Соленая. Катерина не хотела, чтобы он понял, что она плачет, но от поцелуя не уворачивается. Тихо вздыхает. Может быть, думает он, просто… может быть, не все так плохо, если ты способен поцеловать свою жену, а? Он не заметил проклятую стрелу, а должен был. Беря ответственность за стольких людей, не уследил даже за собой, что обещал сделать ради нее. Солгал, выходит. Последние несколько дней прошли в непрекращающейся лихорадке, и он не знает, когда спал, а когда бодрствовал; должно быть, спал он, когда что-то видел сквозь мрак: всполохи, лица, ее улыбку, которой она одарила его, когда Богута венчал их, по-чешски, на новый лад, читая… да, это были грезы, потому что больше он ничего не увидит. Никогда. Катерина достаточно любит его, чтобы быть честной и не давать напрасных надежд. Когда Жижка слышит еще чьи-то шаги, он напрягается, проклиная слабость в руках. Присутствие еще одного тихого человека удивляет его, Жижка этого не предвидел. Даже если учесть, что в голове туман. «Совсем ослаб, — одергивает он себя, — не заметишь подкравшегося врага, пока нож не вонзится в горло». Яркий, ядреный запах крови и алкоголя. Тяжелые, неустойчивые шаги. Движение совсем рядом, порывистое и какое-то злое, досадливое. Гинек почему-то обнимает его, хотя в его правилах вешаться на шею, только если в нем несколько кувшинов крепкой наливки. Почему-то молчит, хотя обычно его не заткнешь. В темноте и тишине Жижка отмечает, что Гинек высокий и неудобный, хотя внешне он раньше этого не видел, а теперь никуда не двинуться, везде чертовы руки. Он вообще слабо представляет комнату, в которой оказался. — Глаз… — сипит Гинек. — Да, я заметил. Гинек, правда, окстись. Уйди от меня уже, у меня ребра болят. Все со мной будет в порядке. — Если бы я тогда… глаз твой, курва… Вот оно что. Если бы тогда, много лет назад, утерянных далеко позади, в Сухдоле дурной, веселый Черт не стал бы стрелять, не выбил бы ему глаз… Тогда бы остался хоть один. Всхлипывает рядом Катерина, утирается рукавом — легкий шелест. Мягко, постепенно отстраняет Гинека, все еще говорящего что-то, кающегося, сыплющего последними проклятиями, и Жижка догадывается, что это Гинеку здесь нужна помощь, потому что огненная досада на самого себя съедает того изнутри. Катерина приглушенно говорит ему прогуляться, выталкивает наружу. Закрывает за ним дверь, двигает щеколду. Снаружи Черт сначала воет, а потом бьет ногой в стену. Прикосновение руки, переплетенные пальцы. Цепляться за нее, чтобы не утонуть во тьме, как Катерина когда-то держалась за его руку, когда во сне воскресало прошлое. Он никогда не укорял ее в слабости, но презирает свою. Ему нужно быть там, на стене, нужно выслушать доклады; они взяли замок Раби — да, снова взяли, отбили обратно; ветер стучит в окно, вокруг надежный камень, потрескивают поленья. Катерина поправляет ему ворот рубахи, потому что прохладно, чтобы не простудиться. Он не думал, что доживет до преклонных лет, всегда верил, что умрет в бою. Что все окончится быстро. Он еще не так уж стар, хотя виски припорошило серебром, но уже беспомощен. Обнимая Катерину и утыкаясь в ее мягкие волосы на макушке, Жижка вдруг думает, что не увидит уже, как она поседеет. В его голове она всегда останется такой: с роскошной каштановой косой, с лукавыми темными глазами, ровной бархатной кожей. Прекрасной, как святая. — Все будет хорошо, — шепотом убеждает она. — Я же клялась тебя не оставлять, ни за что на свете, перед лицом Господа и людей, любовь моя, сердце мое. Вместе мы… — Мне нужно наружу, — упрямо говорит он, закашлявшись. В горле горячо, может быть, от слез, которые ему уже не пролить, но это не должно его останавливать. — Катерина, милая, слышишь? Мне нужно уви… узнать у парней, что делается. Я столько дней не показывался, они еще не озверели? Нужно что-то решать, если паны захотят вернуть замок… — Хватит! — резко бросает она. Целует его в лоб, как бы извиняясь за отчаянный крик, приникает горячими губами в долгом прикосновении. Будто жар измеряет, пытается понять, не болен ли он, не бредит ли при смерти. — Пожалуйста, остановись. Я и так думала, что в этот раз потеряю тебя, ты ослеп, Боже, Ян! И все еще собираешься сражаться? Вести их дальше в преисподнюю? Я столько раз предостерегала, умоляла, ругалась с тобой, как вздорная жена… — шепчет она обессиленно. — Говорила, что до хорошего эта свара точно не доведет. Война умеет только отбирать, только убивать, оставлять вдов и сирот, и сколько она отобрала у нас? — Мы делаем это не ради себя! Ради этих людей! — И ты готов отдать все, что у нас есть? Что еще нужно принести в жертву? Я грешница, я… я еретичка, так они говорят, да только дороже тебя у меня ничего нет. И даже вели мне Господь положить тебя на алтарь, я бы не послушалась. — И у меня… — начинает он, осекаясь. — Не лги, гетман. У тебя есть Богемия, — усмехается она, и в голосе Катерины слышится гремящая сталь. — Ради нее ты сражаешься. — Ради таких, как ты, — клянется он, притягивает ее за руку, целует в запястье, где трепещет жилка. — Ради тех, к кому были несправедливы. И пока я в это верю, надо думать, мы еще не совсем сбились с пути. Мне нельзя показывать слабость ни перед нашими врагами, ни перед союзниками, — говорит Жижка, понемногу обретая уверенность, устойчивость. Эта власть ему хорошо знакома, он знает, какими словами увлечь жадную до крови толпу. Он все еще может говорить, а Табор будет его слушать. Как тогда, когда в воскресенье после Дня святого Иакова голосили колокола, когда улицы Праги умылись кровью. С него все началось — и без него, чтоб их всех, не окончится. — Помоги мне, — просит он, слышит, как Катерина прерывисто вздыхает: — И что же мне делать? — Будь моими глазами. Боюсь, без тебя мне сейчас и по лестнице не спуститься… — оправдывается он, чувствуя, как Катерина сжимает его пальцы крепче. Ближе, отчаяннее. — Я обещал сражаться за них. До последнего вздоха, пока не умру. А раз я еще жив, зачем-то я нужен на этой земле Господу, что-то я не успел сделать. Не успеет уже — насмотреться, запомнить, уловить все до мельчайших черточек, бережно спрятать в памяти. Медовый свет на ее волосах в жаркий летний день, румяные щеки в мороз, жадно вздымающуюся грудь, когда они в постели, гневно сжатые кулаки с побелевшими костяшками, когда она смотрит мимо него на строй их противников, на их пестрые знамена. Столько времени было за десяток с лишним лет — и почему ему кажется, что потратил их зря? Почему не верится, что ничего больше не будет? — Только тебе я верю, — говорит, целуя соленые щеки, ее трепещущие веки, их заплаканные глаза. — Пожалуйста. И Катерина дает ему руку, и Катерина ведет его вниз.