Рассвет на реке I

      Над Даниловским медленно угасало солнце, уступая свои права свежей летней ночи. В имении потихоньку загорались одинокие огни. На женской половине — в спальне барышни, на мужской — в кабинете старого графа. В людской же части дома допоздна кипела жизнь. Многочисленные слуги убрались после ужина господ и совсем недавно поели сами.       Во дворе запевали прерывистую трель сверчки. Редкий ветерок поддувал лёгкой прохладой. Олеся торопилась к конюшенным пристройкам, где жили конюхи, чтобы проведать Вадима. Она несла ему похлёбку в миске, завёрнутой в рушник. Деревенский лекарь, выслушав историю о взбесившейся Ржице и последовавшим сильном ударе об речные камни, быстро провозгласил какую-то несерьёзную головную хворь со сложным названием, пообещал скорое выздоровление и наказал отдыхать. Сам же Вадим чувствовал себя неважно и с трудом мог встать, так что на ужин своими ногами прийти не сумел. Олеся предусмотрительно взяла для него ещё одну миску похлёбки и скорее направилась к конюшням.       — Вадим! Ай! — кликнула конюха девушка, приоткрывая плечом дверь, — Есть кто?       — Тут я, — донеслось с лавки в углу, — Нет никого, один я.       Глаза потихоньку привыкали к потёмкам, царившим в маленьком помещении. Остальные скамейки действительно пустовали. Наверное, соседи Вадима бродили где-то в конюшнях или прохлаждались в людской. Сам парень лежал на своём месте и глядел в потолок.       — Как же оставили тебя одного? А случится чего? — покачала головой Олеся.       — Да что ж. Чему бывать, того не миновать, — слегка усмехнулся Вадим, — Ради меня работу что ли бросать?       — Больно работают они, — нахмурилась девушка, — Знаю я, языками поди чешут.       Парень ничего ей не ответил, только глубоко вздохнул. Олеся застыла на пороге в нерешительности.       — Ухи тебе снесла. А то ж ты совсем голодный тут, — девушка наконец вспомнила про свою ношу и приподняла её, показывая Вадиму.       Парень удивлённо вскинул брови. Олеся подошла к его лавке, села на край и принялась бережно разворачивать рушник.       — Вот спасибо! Я уж думал, забыли совсем, так мне и голодать до утра, — опомнившись, парень начал осторожно садиться, держась за голову; он зажмурился от боли, и Олеся, спохватившись, помогла ему подняться, вручила миску и ложку, — Ух, горячая ещё, — заметил Вадим и тут же принялся уплетать ужин, слегка чавкая.       Девушка молча наблюдала за ним, разглядывая его в последних лучах заходящего солнца. Один из самых завидных женихов и во дворе, и в деревне. Крепкий, не очень высокий, сильный и выносливый. С суровыми, простыми чертами лица. Русые короткие волосы взлохмачены и торчат в разные стороны. Небольшие глаза как обычно совсем не скрывают чувств. И сейчас Олеся видела в них беспокойство.       — Ты что-то напряжённый, смотришь зверем. Тягость какая? — осторожно спросила она.       — Да так, пустяки, — отмахнулся Вадим и продолжил есть.       Олеся мягко погладила его по плечу и более не спрашивала, не хотела давить. Когда похлёбка кончилась, и ложка со стуком упала в пустую миску, парень всё-таки ответил.       — Из головы не идёт случай с Ржицей.       — Как бы он пошёл! — серьёзно глянула на него Олеся, — Как так вообще вышло? Ты же конюх столько лет! И лошади тебя всегда пуще других любили.       — Да этот Демьян проклятый! — раздражённо выдохнул Вадим.       — Стремянный?       — Он самый! Приходил давеча, каялся. Он утром чистил ружья хозяйские и выстрелил неячаянно. Хорошо хоть не зашиб никого ненароком. Но Демьян прям нашёл время. Ржица беспокойная ужасно, и всё беспокойнее становится. Скоро вообще, упрётся, из стойла не пойдёт. Я и выводил её каждый день потихоньку, помаленьку, чтобы попривыкла к двору. Мы нагулялись уже, я заводить обратно хотел. И тут: бах! Конечно, кобыла взбесилась и понесла. Дело нестрашное, поскакала бы по барским лесам да вернулась к жрачке, куда б ей подеваться. Но я ж её крепко держал, чтоб не брыкалась, почти привязан был. Вот и получилось, что получилось. Думал так и помру, ушибусь головой об камень какой. А кто б за Младкой смотрел бы тогда?       На мгновение перед глазами Олеси возник образо мёртвого Вадима с пробитой головой. Девушка судорожно выдохнула, отгоняя дурные мысли.       — Обошлось, главное обошлось, — с лёгким испугом закивала Олеся, — Ты сейчас как себя чувствуешь?       — То же, что и днём. Крутится всё и мутит, — ответил парень, но, заметив беспокойный взгляд девушки, тут же добавил, — Но уже лучше. Скоро совсем на ногах буду.       — Хорошо, — всё также с волнением промолвила Олеся, — Ясно, чего барин Демьяна надумал сечь, когда ты ему оправдывался.       — Да я бы сам высек его, окаянного! — злостно выплюнул Вадим, — Чуть не погубил меня, сказать! Слава Сущему, барышня вытащили! Уж не думал, что она такое умеет.       — Ох, Ангелина Викторовна на многое способна, — вздохнула девушка, — Ты себе и представить не можешь.       — А всё же как оне была тогда прекрасны! Я чуть дар речи не потерял, — внезапно с чувством изрёк парень, и глаза его заблестели, — Настоящая королевна! Пусть и в измаранном платье. Я как их увидал, по первой подумал — всё, пришёл мой час, вот и ангел, — вдруг Вадим резко зарылся руками в волосы, — Оне меня от моей же глупости спасли, а я им наряд попортил….       — Тьфу, не кори себя ерундой, — Олеся с заботой заглянула ему в лицо, — Забудь про это платье треклятое. У сударыни их ещё с десяток, да и прачки наши любую гадость отстирают и хлеще отдраивали.       — А всё же без раздумий взять и побежать за каким-то конюхом, себя не жалея, нрав нужен, — продолжал восхищения Вадим.       — Ты тоже человек, не принижайся, — заметила девушка.       — Ох, человек-то человеком, но есть же и что-то больше, выше. Как Сущий… — спутанно ответил парень и вдруг покачнулся; Олеся поняла, что ему нехорошо, потому и бессмыслицу про Сущего и платье барышни молоть начал.       — Дохтур говорил, тебе от ушиба мерещиться может, — девушка аккуратно забрала миску из ослабевших пальцев друга, — Приляг, отдохни. Наутро ещё свидимся. А сейчас тебе бы поспать.       — Какой… дохтур? Со мной… мной… всё в… в, — запинался Вадим       Олеся ничего не ответила, лишь осторожно помогла парню улечься обратно на лавку. Тот свернулся клубком и почти сразу задремал. Девушка умилилась его спящему виду и протянула руки к одеялу, откинутому к стене. Расправив грубую холщовую ткань и накрыв Вадима, Олеся погладила короткие волосы парня и слегка коснулась виска губами. Затем медленно, стараясь не шуметь, встала и направилась к двери. Вряд ли ей удалось бы продолжить разговор, да и Вадиму действительно лучше поберечься. Олесю крайне волновало здоровье парня, она всегда старалась заботиться о нём по мере своих сил.       Вадима Олеся знала, наверное, всю жизнь. Они росли в одном имении, в одной людской. И сколько Олеся его помнила, он был доброй, светлой душой, пусть и слегка наивной. Мечтательность парня не поумерила даже тягота ответа за младшую сестру, Младу. Вадим смотрел за ней, заботился и оберегал от бед в отсутствие их батьки, барского кучера, нередко разъезжавшего с поручениями по окрестностям. Это тоже нравилось в нём Олесе. Тот, кто способен всем сердцем любить своих младших и родителем будет хорошим.       При этой мысли девушка покраснела. Казалось бы, мечты о свадьбе с возлюбленным не что-то из ряда вон для молодой девицы, но Олесе очень не нравилось это её свойство витать в облаках. В такие моменты она начинала казаться себе легкомысленной и ветреной глупышкой. Наверное, от того, что её чувства были лишь её, и она никому их не открывала, а, значит, ни для кого, кроме Олеси их и не существовало. Даже для самого Вадима.       Эта страсть была слишком личной ценностью Олеси, чтобы ею делиться. И девушка ужасно боялась, что эту ценность отнимут, разобьют и растопчут. О положении её сердца не знала даже молодая графиня, хоть ближе у Олеси не было никого. Но, сдаётся Ангелина Викторовна обо всём догадалась сама — чересчур хорошо она знала собственную горничную. Уже спрашивала про предмет Олесиного воздыхания. Вопрос времени, когда она выйдет на юного конюха. Вероятно, стоит ей всё изложить, как есть. Графиня опытнее в делах сердечных, авось, и советом поможет. Так, в любом случае, будет легче, чем говорить об этом самому Вадиму.       Олесю бросало в холодный пот при мысли о раскрытии своих пылких чувств ему. Она точно знала, что парень видит в ней лишь доброго друга, лишь одну дворовую девку из многих. Но временами неосторожный взгляд или мимолётное слово заставляли влюблённое сердце вновь сомневаться и бессильно утопать в самых сладких и несбыточных мечтах.       — А… — раздалось с лавки Вадима.       Олеся, в то мгновение тянувшаяся к дверной ручке, так и застыла на пороге. Она медленно обернулась к, как ей думалось, успевшему заснуть парню.       — Ан… Ангелина! — надрывисто промолвил он и, поерзав на строганных деревянных досках, снова замер, упав обратно в забытье.       Что-то непривычно, болезненно и совершенно бессмысленно сжалось в груди Олеси от звука чужого имени. Прежде чем осознать это новое противное чувство, она бесшумно выскочила за дверь.

***

      — Ну что за глупость несусветная? — резко заявила Ангелина Викторовна, от чего Олеся аж подпрыгнула с тряпкой в руках.       День выдался облачный и знойный, и графиня с утра была не в духе. А когда Её Сиятельство была не в духе, про это становилось известно последней собаке в усадьбе ещё до завтрака. Даже Олеся, обычно имевшая некую защиту от крутого нрава барышни в виде их многолетней дружбы, до одури намаялась, дважды меняя госпоже наряды и трижды — причёску. Сейчас Райхенбах вроде поутихла, устроившись на любимой кушетке с нечитанной книгой из собственный библиотеки — каким-то лёгким популярным среди знати романчиком, не грузившим голову, как сама Ангелина Викторовна пояснила выбор.       Будуар, в котором барышня читала, а её горничная прибирала, был заволочён лёгкими потёмками от тяжёлых туч за окном. В такой мягкой, стылой атмосфере Олеся уже подрасслабилась, неспешно вытирая пыль, и громкие слова госпожи выдернули её из размышлений так резко, что служанка не сразу нашлась с ответом.       — Вот почему они не могут просто поговорить? — негодовала Ангелина Викторовна, обратившись к Олесе в поисках поддержки; заметив, что девушка вообще не поняла сути, графиня разъяснила, — Тут одна вроде бы честная девица понесла вне брака. Об этом узнала другая действительно честная девица, но так и не поняла, как сие получилось, ведь дети бывают только в браке. Выясняла у матушки своей, а та ей прямо ничего и не ответила. Дело за делом, и из-за этой недомолвки вся тайна открылась на суд людской, со всеми внебрачными детьми, обрёкши несчастную на всеобщий позор. Скажи же, полная бессмыслица! Если бы матушка не секретничала, а всё прямо сказала, ничего и не случилось бы. Автору просто нужно было как-то скандал устроить, вот он и нагородил огород, — раздражённо закончила Райхенбах и захлопнула томик.       Олеся в книгах понимала ровным счётом ничего, она еле как читать умела, и то — дай бог половину алфавита, чему её однажды сама же графиня обучила со скуки. А вот что горничная понимала, так это настроения барышни. И сейчас Ангелина Викторовна была раздосадована плохой писаниной, а значит, получасовому затишью конец.       — Не знаю, сударыня, — осторожно начала Олеся, — Я в слове не смыслю. Но коли вы говорите дурное чтиво, верно, так и есть.       — Конечно, так и есть! — гордо хмыкнула барышня и взглянула на служанку, задержав на ней глаза.       Недолго графиня, подперев своё нежное личико, наблюдала за мерными движениями Олесиной тряпки по полкам, тумбам и комодам.       — Какая-то ты сегодня вялая, — вдруг резко заметила Райхенбах, — Три шибче, хочу чтобы всё сияло к обеду! А я пока наведаюсь к отцу в кабинет. Уж в его библиотеке должна быть литература поумнее.       Порешив, Ангелина Викторовна резво вскочила с кушетки на свои атласеые туфельки, вылетела из будуара и быстрым шагом понеслась в сторону мужской половины. Слушая звук её удалявшихся каблуков, Олеся ускорилась, чтобы не разочаровать госпожу ещё больше. Пока что она поспевала с уборкой как раз к обеду и опаздывать уж точно не собиралась.       Горничная не считала время, проведённое за усердным трудом, когда вдруг услышала тяжёлые спорые шаги по коридору. Никто из домашних слуг так не ходил, в доме порицался сильный шум, потому все люди крались по комнатам как коты. Удивившись, девушка выглянула из будуара и чуть не столкнулась нос к носу с Вадимом.       — Леся! Тебя-то мне и надо, — тут же выдал он.       Со случая с Ржицей и Вадимом прошло почти полторы недели. Конюх уже оправился и полностью вернулся к своей службе. И сейчас он должен находиться именно на ней.       — Ты что здесь забыл? — испуганно спросила Олеся, — Ты же не домашний, бегом назад в конюшню. Графиня увидит тебя — не обрадуется. Она сегодня не с той ноги встала. Ещё навозной грязи небось нанёс, а нам с девками потом убирать за тобой.       — Да я быстро, мне только поговорить надо бы, — упёрся Вадим.       — Какое поговорить? Сударыня вот-вот вернётся сюда, — нетерпеливо объясняла девушка.       — Тогда ты пойди со мной, — настаивал парень.       — У меня работы воз! Я не могу её оставить на полпути! — билась с ним Олеся, — Не можешь потерпеть хоть до обеда? Там авось и выдастся минутка.       — Не могу, иначе разорвусь. Некому мне больше доверить такую страшную тайну. А коли не доверю, меня на неё не хватит, и я кончусь, — упрашивал Вадим.       — Ох, ну что за чепуха! Раз уж пришёл, то толком говори, а не время трать на загадки, — наконец сдалась девушка, решив, что спорить с другом будет дольше, чем выслушать его “страшную тайну”; сама она вернулась к уборке, постаравшись не думать, как её неожиданный гость прямиком из лошадиных стойл наследил в коридорах.       — Спасибо, родная, спасибо! — с чувством выдохнул Вадим, его взгляд загорелся и слега поплыл; Олеся аж напряглась от такого зрелища; не вернулась ли к парню бредящая хворь, — Я и не знал, кому кроме тебя каяться. Ты всегда была добра ко мне, дураку. Надеюсь, будешь и теперь.       — Ты же не натворил ничего? — негромко уточнила девушка.       — Нет, пока нет. Но уверен, натворю, — заявил парень и глубоко вдохнул, — Кажется, Леся, я влюблён, и жизни мне без моей любви нет.       “Влюблён”? Значение этого слова дошло до неё молниеносно и не доходило совсем одновременно. В Олесе что-то упало глубоко вниз, в самые пятки. Сердце Вадимо было занято. Но кем? Как бы ей хотелось, чтобы ею! Но разве так в любви признаются? “Каются”? А если это другая девица, то кто б мог быть? Из дворни, из деревенских? И ответит ли та девица ему тем же? Коли нет, так Вадим будет раздавлен, и что же тогда? Тогда, конечно, Олеся останется рядом его опорой и поддержкой, во всём поможет! Так ведь и должно быть, это и называется любовью. А если чувство взаимно? Вадим парень ладный, что бы не ответить. И он с девицей полюбят друг друга без памяти, и поженятся, и будут счастливы. Выйдет, это у них настоящая любовь. А, если так, что у Олеси? Глупости и сумасбродства? Как ей быть с этими переживаниями дальше? Олеся не хотела и думать о таком.       Может, всё лишь Олесины смятения, и на самом деле, Вадим пришёл признаваться ей? Или “каяться”, как он обозвал. Ну конечно, кого иного он бы смог так полюбить! Олеся всегда была с ним, за него, на его стороне, Вадим сам согласился с этим. Доброта и преданность, каких ещё черт нужно девице, чтобы пришлась по сердцу?       — Я не знаю, как мне быть, — не дождавшись ответа продолжил Вадим, — Ночи не сплю, дни не живу, всё она перед глазами. Сегодня вот коня сбруей затянул слишком сильно, замечтавшись. Не могу, не понимаю. Что делать? Куда бежать? Любовь моя безнадёжна, я ей не пара. Она так прекрасна, так недостижима, и от того я тянусь к ней только пуще. Видимся мы редко, она в доме, я на конюшне. И я боюсь, я этого не вынесу и начну учинять разное лишь бы снова её увидеть, лишь бы снова она мне улыбнулась. И я скорее умру, чем буду жить так, как живу, ничего не меняя и даже не пытаясь поменять. Это чувство мне не вынести одному.       — И в кого же? — будто невзначай спросила Олеся, сжав в руке тряпку до побелевших костяшек; голос горничной слегка дрогнул, выдавая волнение, — В кого ты так влюблён, что помирать готов?       Вадим часто задышал, зарумянился и вдруг расплакался. Видимо, от переизбытка чувств. Всхлипывая, парень уткнулся чумазым лицом в правое плечо девушки. Та мягко успокаивающе погладила его по взлохмаченным волосам.       — В графиню. В Ангелину Викторовну, сударыню нашу, — пробубнил он, моча слезами грубый лён платья.       Тряпка упала на пол из Олесиной руки.