Часть 1

Когда Ян замечает драку на заднем дворе, он сначала думает пройти мимо. Вообще-то рыцарю и благородному человеку не пристало оставлять в беде страждущих, особенно таких, которых двое пинают ногами, но стычки в «Чертовом месте» уже научили его держаться подальше. Никаких разумных слов тут все равно не послушают. Повезло же ему пойти умыться, когда тут такое. Индро сказал бы, что он притягивает неприятности. Эти двое, Марек и Премысл, появились несколько дней назад, отирались около бань, успели подраться с Яношем, которому после смерти Комара только повод дай напиться покрепче и броситься на кулаках махаться. Но в этот раз их противник явно проигрывает. Среди пыли Ян косым взглядом выцепляет знакомую зеленую куртку. — Вот курва, — заключает он, прежде чем из тени перехода броситься к Мареку и заехать ему в ухо. Нападение выходит до того неожиданным, что разбойника просто сносит в сторону, и он держится за ухо, мотая головой, как оглушенный. Ян не успевает сообразить, что вовсе не пристало пану в мордобое участвовать и что в прошлый раз это закончилось очень уж плохо в Тросковице. Премысл, явно пьяный, с расплывающимся взглядом, поднимает голову на него, смотрит налитыми кровью глазами исподлобья, как бык. Такой же широкий и сильный. Полоска кинжала тускло сверкает в руке, и Ян колеблется. Извернувшись змеей, Шмуэль впивается ножом в голень Премысла и дергает на себя, тот падает — назад, грянувшись затылком, его крик потрясает «Чертово место» до основания. Пошатываясь, уже немного пришедший в себя Марек кричит Яну нечто очень оскорбительное про его мамку, но потом вдруг отступает, хватая лежащего приятеля за плечо и что-то бормоча. Они выбирают дать деру, и Ян еще некоторое время возвышается над Шмуэлем, глядя в спины разбойникам. Обернувшись, он с некоторым даже сожалением смотрит на Жижку, прислонившегося к стене. Ледяной глаз атамана пронзает удирающих. — О Господи, — невольно вырывается у Яна, когда он переводит взгляд на Шмуэля. Тот кашляет, пытаясь вытереться, и судя по тому, что он не пробует подняться, едва представилась возможность, дело худо. Свежая кровь блестит на солнце, по щеке размазан мокрый песок. Вокруг глаза уже расцветает фиолетовое. — Я таки понимаю, мне пристало расцеловать господину сапоги за спасение моей никчемной жизни? — сипит он. — Ой, ну простого «спасибо, пан» будет достаточно, можем обойтись без церемоний, не чужие все-таки люди, — откликается Ян. Раздражает его этот ублюдок — ухмылками, заломленными бровями и ядовитыми словами, а еще тем, что все время оказывается подле Индро. Но теперь, глядя на залитое красным опухающее лицо, Ян невольно вспоминает Сухдол, бессонные ночи на стене, как кровь склеивала кожу на его щеке, когда с него однажды сорвали шлем… Зыбкие, темные воспоминания, которые не сотрет летний знойный день, пахнущий липой, — и теперь еще железом, кровью. Он протягивает руку, поднимая Шмуэля, убеждая себя, что вовсе не недостойно склониться над бывшим соратником, с которым они готовы были умереть в осажденной крепости. Правда, одной руки оказывается недостаточно, и Шмуэль наваливается на плечо, ругаясь на своем лающем языке, пока Ян вкруг корчмы тащит его к столу, за которым сидит атаман. Не бросать же раненого на полпути, раз уж взялся помогать, верно? Шмуэль отрывисто, по-собачьи как-то дышит, и Яну это совсем не нравится, потому что он смутно вспоминает советы Индро, — тот любит болтать себе под нос, в том числе и лекарские премудрости. — A dank, — кивает Шмуэль Жижке, и кровь из носа начинает хлестать, кажется, еще сильнее, хотя куда уж, казалось бы… Заливает рубаху, точно ему горло перерезали, Яну самому чуть дурно не делается от зрелища. С долей растерянности Ян наблюдает за ним, пока Жижка не дергает Шмуэля на лавку и за воротник сзади. — Сидеть! — рявкает он. — И голову запрокинь, дурак, а то захлебнешься еще, чего доброго. Тьфу ты, ни на минуту не отвернешься, как вы уже сдохнуть норовите. На шум выглядывает Катерина, сердито смотрит на всех и убегает, чтобы вернуться с кружкой, полной пенного. Правда, пить Шмуэлю не советует, а говорит прижать железным ободом к распухающему носу. — Ты здесь откуда взялся? — спрашивает она, сочувственно погладив Шмуэля по плечу. — Искал брата, — сдавленно говорит он. Ян замечает, что губа у него рассечена, поэтому, вероятно, Шмуэлю и болтать больно. Из-за чего он просто скорбно смотрит куда-то в послеполуденное небо. — А, это ты неудачно попал, — вмешивается Ян. — Индро уехал в Кутна-Гору, вы с ним разминулись. Он там кузницу новую устраивает, не слышал разве? Злорадное торжество расходится в груди лесным пожаром: как же, выходит, дорогому братцу Индро не удосужился рассказать, что решил продолжить дело их отца, а ему, Яну, все уши прожужжал о том, как трудно выбрать подходящие инструменты и все такое прочее; Ян, признаться, больше не слушал, а любовался тем, как Индро вдохновленно улыбается, рассказывая про будущую кузницу. Шмуэль озадаченно на Яна поглядывает, с осторожностью качает головой и тут же стонет, пожалев об этом. — Не знаем, когда он вернется, но давненько его не было, — соглашается Катерина, нахмурившись. — Мне очень жаль, Муль. Но… раз уж ты путь из Колина проделал, может, доедешь и до Кутна-Горы? Проведаешь его, а то и впрямь давно не было от Индро вестей, я тоже о нем думала… — Да что парню сделается, — ворчит Жижка, но под пристальным взглядом Катерины усмехается, подняв руки: — Ладно, я понял, женщина. Птачек, ты вот с ним тоже съезди, так оно, вдвоем, безопаснее будет. — Я?! — возмущается Ян. Повидать Индро в городе, а не сидеть в «Чертовом месте» и плавиться от скуки, пропивая дни и недели, — это, конечно, было бы приятно, но не в таком же сопровождении! Он рассматривает потрепанного юдея с таким презрением на лице, что взгляд Шмуэля неумолимо мрачнеет. Никогда Ян не умел сдерживать свои мысли, говорили ему, что лицо его — открытая книга. Да и было бы перед кем. Разве не очевидно, что они оба не хотят никуда вместе отправляться? — Меня сторожем к нему хотите приставить? — скрестив руки на груди, уточняет Ян. — Еще чего! — А кто вчера спрашивал про Индро, да еще по десять раз? «Ах, не было ли новых писем из Кутна-Горы, не слышно ли что про одного пропавшего оруженосца?» — заводит Жижка до того дурным голосом, что Ян сердито прикусывает губу, будто это может его спасти от залившего щеки румянца. — Нет уж, наслушался я этого, да и вовсе… Разве тебе не стоит к свадьбе готовиться, съездить в город, узнать, что там и как? — Не стоит. Время еще есть, — упрямо говорит Ян. — Что ж… даже если так. Проветришься, а то я вижу, что заняться тебе в корчме нечем, да и все местные леса ты уже обошел. Ян смотрит на спокойное лицо Жижки: тот будто бы убежден, что Ян согласится, и это тоже злит. Ему не хочется сдаваться слишком быстро, словно подтверждая, что он готов побежать за Индро куда угодно, как послушный пес, как Барбос, который всегда льнет к его рукам. — Дороги нынче опасные. После войны всегда появляется много грабителей, для которых одинокий путник — подходящая добыча, — разъясняет Жижка. — А вот с двумя связываться они могут не захотеть. — Если есть возможность, что его добьют по дороге, почему бы самому с ним не поехать? — напрямую спрашивает Ян. — И оставить Гинека верховодить в этом месте? Сначала он спалит корчму, а потом и всю Богемию, — смеется Жижка. Катерина кивает, кажется, принимая его шутку за нечто большее. — Ехать вместе слишком приметно: целый отряд обратит на себя гораздо больше взглядов, а Стае в городе будут не слишком-то рады после той славы, которую мы приобрели на Влашском дворе. Ну? — Ну, — кивает Ян. Хмурится, но соглашается. — А меня вы спрашивать не собирались? — слабо интересуется Шмуэль. *** В дороге он выглядит так, словно с бо́льшим удовольствием отправился бы, бредя́ пешком в одиночку, подвергаясь всем мыслимым опасностям, чем поехал бок о бок с Яном. Они молчат; у них никогда не находилось темы для разговора, если это был не спор; может, в этом-то и беда. Припекает к вечеру, становится душно — Ян оттягивает ворот рубахи. Жара его злит даже больше, чем попутчик, но жаловаться и ныть он может позволить себе только в обществе Индро, да и то — не всерьез, чтобы дать повод оруженосцу пожурить его, обратить внимание. Однако ехать невесело, и с таким вот настроем дорога до Кутна-Горы, хорошо знакомая им, кажется вдвое длиннее. Можно было бы принять Шмуэля за спящего в седле, если бы не его редкие ругательства и не то, как он щурится на солнце, которое причиняет ему боль резкими лучами. Держится иногда за голову. Они могли бы подождать, но Шмуэль явно не хотел быть в «Чертовом месте» дольше необходимого, как только умылся и выпил один из оставленных Индро отваров. Возможно, не собирался снова встречаться с теми людьми, а может, не собирался показаться слабым перед человеком, которого и так вынудили сопровождать его, — вероятно, Шмуэль не догадывался, насколько Яну нужно повидаться с Индро, но так, чтобы не навязываться. Не чувствовать, что он совершает что-то дурное, желая Индро увидеть и убедиться, что с ним все в порядке. — Из-за чего вы подрались? Когда Яну кажется, что Шмуэль не собирается отвечать на его вопросы, тот негромко говорит: — Я не знаю. — Как это? Тебя по голове ударили, поэтому ты все позабыл? — Я… думаю, я таки привык, что Стае все равно, кто я такой. Потому что… klar az es iz, среди них довольно много людей, которые гораздо хуже, чем скромный юдей. Но другие… Ян рассеянно кивает, собирая поводья в ладони. Много раз думал, какими странными дорогами ведет его судьба, что он не только с простолюдинами начал путаться, но и с отъявленными головорезами. — Так что случилось? Они тебя ограбить хотели? — Да что с меня брать… С опаской Шмуэль оборачивается на него. Их лошади идут неспешно, близко, но унылое поле — это слишком скучно, поэтому Ян улыбается краем рта, показывая, что не прочь услышать историю, частью которой по случайности стал. — Я просто спросил, не видели ли они Индро поблизости. Aun demolt… они попытались выяснить, кто я такой, и мне пришло в голову ответить. Ikh bin a nar! Почему ты вмешался? — Помимо того, что я был бы мудаком, если бы просто прошел мимо человека, которого убивают? — фыркает Ян, поражаясь его подозрительности. — Я… узнал тебя и подумал, что Индро спас бы тебя. Спас бы, чего бы это ни стоило. Он… слишком часто становится героем, так что я подумал: почему бы мне не попробовать? А то мне самому случалось попадать в беду и надеяться, что меня Индро выручит. Он никогда не думал, что станет равняться на собственного слугу; а еще — Ян ни в коем случае не говорит этого — стыдно было бы смотреть в глаза Индро, знать, что оставил в беде его близкого человека. Да, Шмуэль ему родня, хоть и не по крови, и придется с этим мириться. Жизнь Индро не вращается вокруг одного его пана: у него есть и семья, и кузница, и много забот, так же как у Яна есть ответственность и долг… и остается только надеяться, что среди этой суеты сует найдется мгновение для них двоих. — Мне и раньше доставалось, — как бы храбрясь, замечает Шмуэль. — О, так вот что с тобой случилось! Это многое объясняет! На насмешку он отвечает резкой зубастой ухмылкой. Прижимает ребро ладони к рваной губе, смотрит с тоской на красные отпечатки на коже. — Если тебе больно, можем сделать передышку, тут деревня неподалеку, там и заночуем, — предлагает Ян, вдруг подумавший, что после пинков держаться в седле — то еще испытание. Признаться, он и так задумывал заехать в Грунту, потому что из-за припарок и поисков нужных отваров они отправились поздно, а рисковать на ночной дороге не хочется. — Ikh bin gut. — Оно и видно. Молчание снова разливается, как слепящий солнечный свет на поле, которое они проезжают. Ян кивает в сторону, на лохматый лесок, чтобы скрыться под деревьями, в тени. Все так же не издавая ни звука, Шмуэль подчиняется, посылая свою кобылку за Аэтоном. Эта покорность скорее вынужденная, и он ни за что не сознается, что дышать стало легче; Ян невольно отмечает, что все это время прислушивался к его дыханию, ища нехорошие хрипы, о которых Индро рассказывал. Но, кажется, обошлось. — Не хочу явиться в город весь потный и грязный, как холоп, — легко бросает Ян, блаженно жмурится в тени. — Хуже, чем я, ты таки выглядеть не будешь, не тревожься. Рассмеявшись, Ян легко оборачивается и посматривает на его разбитое лицо, на нос, напоминающий редис, о чем он не упускает возможности сообщить — и добавить, что Шмуэль не имеет права злиться на него, потому что Ян говорит правду. Он сносит это, лишь бормоча: — Zikher, тебе-то не приходилось таким мучиться. — Если ты думаешь, что мне никогда не разбивали нос, то глубоко ошибаешься! Вообще-то это сделал твой брат в начале нашего знакомства, — добавляет Ян; он не знает, что пытается доказать. Наверное, что он тоже человек и что у него тоже идет кровь, хоть говорить об этом и не принято. Шмуэль недоверчиво качает головой. Выходит, Индро ему не рассказывал… Хотел показать себя или Яна в лучшем свете? Теперь кажется: они были всего лишь мальчишками, хотя времени не так много прошло. В Сухдоле, может быть, каждый день шел за год, и теперь Ян иногда чувствует себя стариком, когда просыпается с испариной на висках после очередного кошмара, где он видит, как Индро ловят и казнят под стенами, в назидание защитникам крепости. Тогда Шмуэль был с ним в самоубийственной вылазке, но он в этих снах теряется, куда-то исчезает в тенях. Наверное, Ян просто не думал о нем, совсем не заботился о том, что с ним станет, но теперь, когда видел, как Шмуэля бьют… — Тебе все равно не понять. — Индро рассказывал, что случилось в Кутна-Горе в вашем квартале. Даже если там живут не христиане, я не думаю, что это оправдывает… Я видел сожженные деревни — и думаю, что некоторым просто нравится жечь и что нет в этом никакого правого дела. Я жалею, что не помог тогда вместе с Индро, — признается вдруг Ян; он видел слишком много крови и огня, чтобы желать отправиться в то пекло, но думает, что это было бы правильно, — и даже Лихтенштейн, умеющий сражаться пером, а не мечом, оказался более стойким. — Это неподходящий разговор для пути, — заключает Шмуэль. — Однако… спасибо. — Никогда не бывает подходящих разговоров, — признает Ян. — Просто мы не говорим то, что важно. Пока не становится слишком поздно. — Ну, если тебе правда хочется… поговорить, — недоверчиво произносит Шмуэль. — Разве ты не должен путешествовать в сопровождении толпы охраны? Ikh ken es nisht gleybn, что тебя так просто отпустили! — Я уже однажды ездил со стражей, — хмурится Ян, — и ничем хорошим это не окончилось. — А-а, — кивает Шмуэль. — Вы познакомились с атаманом. — Можно… и так сказать, — голос скрипит, и Ян ничего не может поделать. Потому что весь этот путь напоминает о прошлом: мимо залитых светом просторов, мимо поблескивающей в ручье воды. Жаркий запах летней дороги, поднимающейся пыли. Они с Индро тогда ехали рядом и переговаривались, теперь место брата занимает Шмуэль, и легко притвориться, будто ничего не изменилось. Только Ян все еще помнит, как люди умирали и как земля и вода окрашивались в алый. — Я не хочу больше никого подвергать риску, — тихо говорит Ян. — Поэтому, если что-то случится, я не хочу, чтобы ты пострадал. Снова. В конце концов… потом никак не объясню это Индро, — усмехается он. *** На ночлег они останавливаются в Грунте. Ян знает, что до Кутна-Горы можно добраться и быстрее, но ему не хочется ни загонять зазря лошадей, ни мучить Шмуэля, который, судя по бледно-серому лицу, еще чуть-чуть — и спечется. Торопиться им некуда, поэтому Ян поворачивается в сторону деревни и уходит договориться насчет комнаты и обеда, пока Шмуэль сторожит лошадей. После отступления Сигизмунда дороги снова оживают; несмотря на опасность от разбойников, о которой упоминал Жижка, многие хотят попытать счастья в большом городе, и даже такие небольшие селения наполняет гул голосов, ржание лошадей и скрип колес. Вокруг людно. Ян смешивается с толпой, кто-то торгуется, у корчмы раздается стук костей, чей-то громкий спор. — Деньги открывают любые дороги, — сообщает Ян, когда им находится и постой на ночь у любезной хозяйки, и место для лошадей в конюшне, и даже скромный обед — в основном из овощей, здесь неоткуда взять мяса, и девка-подавальщица жалуется, что настанут голодные времена. Они сидят вместе, занятые скорее едой, почти не разговаривая, и Яну не нравится эта унылая тишина: вовсе не к такому напряжению он привык в «Чертовом месте», где всегда можно найти веселую компанию. Потом Шмуэль уходит в дом, на верхний этаж, где им согласились отдать угол, — так и не притронувшись к пиву. «Еще бы, в его состоянии только выпивки не хватало», — заключает Ян с долей сочувствия, что не мешает ему опрокинуть в себя и его кружку. Благоразумие Шмуэля тоже выводит из себя, но он выбирает отвлечься, а не мучить себя этими колючими мыслями. Ян находит улыбчивого человека с костями, бросает снова и снова, только ему не везет. Появляется еще один, предлагает отыграться у него, но и тут удача оказывается не на стороне Яна — в глазах темнеет, когда он от расстройства делает новый большой глоток, не вполне сознавая, откуда взялась кружка под рукой. Ему предлагают играть опять, и он, раззадоренный неудачей, сразу же соглашается. Рука ложится на плечо, слабо встряхивая, но все же достаточно, чтобы Ян обернулся. Там Ян ожидает увидеть Индро, его широкие плечи и внимательный, но ласковый взгляд, однако ловит длинную, темную тень. Перед взором плывет окончательно, но Ян не спутает разукрашенного Шмуэля… — Хватит уже, — негромко замечает тот. — Мы, пожалуй, пойдем. Мужик по ту сторону доски поднимает на него глаза и хмурится. Недобро, даже можно сказать — очень зло. Как будто Яну впервые за игру повезло. — Убирайся отсюда, пока тебе еще не досталось, — угрожающе начинает второй игрок. — Птачек, идем, — снова дергает Шмуэль. — Слышишь меня? Он слышит, даже понимает, но совсем не может встать, только навалиться на стол, когда Шмуэль силой его выволакивает. В тощем юдее оказывается куда больше этой самой силы, чем можно представить, хотя Ян себе кажется неповоротливым и тяжелым, как каменный истукан. Им пытаются преграждать дорогу, но Шмуэль незаметно, стремительно — особенно для полубессознательного Яна — выкидывает руку с ножом вперед, и острие указывает точно на кадык того, кто пытался угрожать. В шуме и давке корчмы их не замечают. — Хочешь узнать, способен ли я зарезать человека? — обыденно спрашивает Шмуэль. — Не советую испытывать, shmutsike khih. Я видел, как вы ему подливали в пиво водки, и если не хотите, чтобы вся корчма об этом узнала, то поищите другого дурака. Этого я забираю с собой. Ян не знает, что производит большее впечатление: острая сталь или этот отстраненный, обманчиво спокойный голос. Но второй усаживает своего приятеля на лавку, свирепо глядя на Шмуэля все то время, пока они отступают. Яна пошатывает, и в этот раз Шмуэлю приходится волочь его на себе. — Даже если бы я проигрался, какое тебе дело? — сдавленно спрашивает он. Вдали от людей ночная прохлада облизывает щеки и лоб, остужает. Увидев рядом с соседним домом бадью с водой, Ян поворачивается туда, но плавающее в ней отражение луны троится, и он некоторое время просто стоит, опираясь на край, пытается собрать светило вместе. — Никакого, — просто отвечает Шмуэль. — Не люблю быть должен. Ян, ожидавший других объяснений, замирает. Он привык к разговорам о благоразумии, о достоинстве, о том, что он слишком ценен, слишком… дорого стоит, чтобы попадать в неприятности. И такое простое объяснение о долгах кажется обманчиво обыденным. И немного нелепым, потому что, даже лишись Ян всего за этим столом, беднее он ничуть не станет. — Только… не говори брату, идет? — просит он, растирая мокрое лицо. — Индро не одобрит такую глупую растрату денег. — А то тебе есть дело до мыслей обычного слуги? — испытующе посматривает на него Шмуэль. Индро когда-то относился к нему так же — как к высокомерному дворянину, которому плевать на людей и их нужды. Легко было так подумать, когда Ян каждый вечер проводил в корчме, просаживая деньги. — Ты знаешь, я дорожу твоим братом… Я люблю его. — Как друга? — настороженно спрашивает Шмуэль. Ян знает, что не должен говорить, рисковать, но… право слово, этот человек уж точно не расскажет про него священнику, а если попытается, сам вызовет куда больше подозрений, донося на пана. Но все равно признаться слишком тяжело, даже труднее, чем сказать самому Индро. Потому что ему он доверил бы свою жизнь, но вывернуть себя наизнанку перед чужаком… Перед тем, кто прошел испытание Сухдолом, кто помог Индро выбраться, и… Что-то дрожит натянутой тетивой в груди, слова путаются: — Нет. Я… Мы… — Я знаю. — Ты знаешь? — глупо повторяет он; возможно, Ян упал лицом в игральную доску и ему это просто снится. — Ya, я просто надеялся, что ты будешь достаточно благоразумен, чтобы не произносить это, — огрызается Шмуэль, задевая его плечом. Прислоняется к забору. Ян остается стоять на месте, ошарашенный, а потом смеется: ему очень редко удается почувствовать себя свободным, и теперь ему кажется, будто с него снова сняли петлю. — Но как… — Shmuts… Давай просто сойдемся на том, что окружающие не так слепы, как нам хочется, feyn? — И ты… ничего не рассказал? Никому? Когда — с Сухдола? И тебе все равно? — Ян колеблется. — Ты меня… не поэтому презираешь? Шмуэль пожимает плечами: — Слишком много чести. Просто… возможно, мне таки нравится идея, что, несмотря на твой род, на деньги, на всю эту позолоту, — он взмахивает рукой, словно пытаясь объять всего Яна целиком, с его наследством и его воображаемыми богатствами, оставшимися в Пиркштайне, — ты в глазах людей такой же урод, как и я. Ян оглядывается на свет, на столы, стоящие подле корчмы, представляет людей, сидящих и выпивающих за здоровье их короля. Признайся он любому из них, ему плюнули бы в лицо, прокляли и послали ко всем чертям. А скорее уж, пнули бы пару раз ногами — не зная о том, кто он, но вроде как показывая, что он и за человека-то не считается. — Индро, выходит, тоже урод? — Что? Neyn! Глупости говоришь. Смешавшись, Шмуэль глядит на него, кусает истерзанную губу. Снова выступает кровь, но он не обращает на это внимания. Он, кажется, искренне сердится на Яна за то, что тот обнаружил в его размышлениях столь явную ошибку — и показал что-то, в чем сам Шмуэль старался не признаваться. *** С утра Ян надеется не вспомнить разговора, но в голове удивительно ясно, только больно, словно ему стучали по затылку чем-то тяжелым, вроде доски. Он ворочается в кровати, улавливает тихий шорох, разом насторожившись, и только позже замечает, что это Шмуэль, который встал раньше и чем-то шуршит в своем углу. В мягком полумраке двигаются тени. — Лучше тебе, да? — страдальчески вопрошает Ян в потолок чердака. — Ya. А тебе — хуже. Есть в этом нечто… уравновешивающее, — безмятежно отзывается Шмуэль. — Воды? — слабо просит Ян. Он пытается, не надеясь на ответ. Рядом с головой, на столике, стукает принесенный кувшин, и Шмуэль тут же отодвигается: нечего просить, чтобы налил в кубок, Ян и сам справится. Ему приходится перевернуться, притерпеться к боли в висках и только потом потянуться за водой. Занятно. Ему не пришло бы в голову требовать чего-то подобного от Шмуэля, несмотря на очевидную разницу их положений. Но Шмуэль ему не слуга, никто, и это выглядело бы самодурством — и Яну вовсе не хотелось выставлять себя на посмешище перед этим ехидным человеком. Но это почти походит на дружескую заботу. — Я не собирался напиваться, — справедливости ради отмечает Ян. — Я знаю, — соглашается Шмуэль, внимательно глядя на него. — Мне приходилось… самому так людей спаивать, ну, чтобы они побольше выболтали. Потому-таки я и заметил, как там за тебя принялись. «Дурак», — думает Ян про себя. Как будто без Индро он даже о себе позаботиться не способен; нет, он, конечно, удачно Мареку по уху всек, но вот так легко на хитрость попался. Теперь чувствует себя глупо, и Ян подозревает, что Шмуэль это ему еще припомнит, когда он зазевается. Едва он отпивает холодной воды, утро становится не таким уж плохим. На еду Яну смотреть не хочется, а особенно — нюхать местные блюда, но он ждет внизу, пока Шмуэль ковыряется в клейкой каше. С утра здесь тише, потому что местные уже отправляются на работу, а проезжающие, скорее всего, не в лучшем состоянии, чем Ян. — Надеюсь, мы застанем в городе Индро, — рассуждает Ян, когда они выходят во двор. Он потягивается на ходу, разминая руки. — Ты же его знаешь: он вечно в разъездах. Так что… как бы нам не пришлось ждать, пока он вернется. — Уверен, кто-нибудь нам что-то подскажет про строящуюся кузницу… — Вот они! Ян резко оборачивается — плохая идея. Стоит ему посмотреть за спину, становится еще хуже, потому что он узнает тех двоих, с которыми вчера играл. Он скорее догадывается, потому что устремленный на него взгляд не обещает ничего хорошего. Лицо у мужика расплывчатое — не приметишь в толпе. Рядом с ними несколько из деревенских, крепкие парни, которым ничего не стоит свернуть головы таким, как Ян и Шмуэль. — Что-то случилось? — старается вежливо спросить Ян, несмотря на то что все его чувства кричат убираться. — Никаких проблем, парни, просто Борек говорит, будто бы имеет какие-то подозрения… ну, насчет кражи… — начинает один из мужиков. — Да они обчистили нас! — восклицает тот человек. — Пока один отвлекал нас игрой, другой добрался до кошельков! Мы это увидели только потом… после! — Что за чушь! — огрызается Ян. — Думаете, нам нужны их грязные кошели? — Эй, — негромко замечает Шмуэль, снова — по привычке уже будто — положив руку ему на плечо, — не нужно с ними спорить. Iomir geyn, bite! — Вы никуда не пойдете, пока мы не разберемся! Теперь их окружают, Ян больше не может видеть всех противников, и это ему не нравится. Приходится вертеться, чтобы не пропустить, если кто-то решит напасть, и мир немного расплывается. Шмуэль замирает, стараясь не делать резких движений, после которых на них может кто-то накинуться, приняв за первый шаг в драке. Потому что оба они отчетливо понимают, что не победят. — Покажите сумки, — требует игрок, указывая на выведенных лошадей, уже готовых к дороге. — Давайте, выворачивайте! Я хочу видеть, что у вас нет наших кошельков! Яну хочется сказать, что никакие воры не были бы так глупы, чтобы прятать добычу на глазах у всех, но он догадывается, что сейчас не время умничать. Подойдя к взволнованному Аэтону, дергающему ухом, Ян открывает сумку и отступает чуть в сторону, позволяя заглянуть. Он уверен, что там ничего нет, кроме скромных пожитков в дорогу, и мужику явно не понравится копаться в чужом белье. Но тот вдруг с ликующим криком выхватывает кошелек — и впрямь грязный, помятый кошелек, показывает его зрителям. — Ну конечно, — мрачно говорит Шмуэль. — Стоило догадаться. — Я же говорил! — восклицает игрок. — Я был прав, это они! Позовите рихтаржа! — Стойте, это все… это недоразумение! — оправдывается Ян. — У нас не было этих вещей, я даже не знаю, как они там появились… Это все вы! — тут же обращается он к игрокам. — Что вы сделали? Подговорили конюха? Эй, сколько тебе заплатили? — рявкает он, увидев лопоухого мальчишку, которому вчерашним вечером поручил лошадей и по глупой щедрости бросил монету. Ловушка, подстава — неужели это просто мелочная месть за то, что Шмуэль догадался, прежде чем они Яна без гроша оставили? Или же им нужно было на кого-то свалить свои преступления, если люди уже прознали про них и начинали болтать? Указать на двух путников, которые непонятно когда приехали… Здесь слишком много людей — и все едут в Кутна-Гору. Они приближаются — схватить, удержать. Кто-то, похоже, и правда побежал за рихтаржем, и времени остается все меньше. Ян помнит, как было в прошлый раз, как его скрутили и запихнули в колодки, как связали и бросили в темницу. За мелкую кражу не повесят, нет, он даже может выплатить столько же и еще сверху этим ублюдкам, но Ян почему-то выбирает рвануться к Аэтону. «В седло, за мной!» — рявкает на Шмуэля, схватив его за руку. Люди испуганно вскрикивают и расступаются, как будто боятся, что он в объявшем все безумии просто затопчет их конем. Нескольких из них Яну не жаль придавить, но времени на это нет. Они вырываются вперед, в спину летят проклятия. Конь идет тяжело под двумя седоками, но они оба без доспеха, и Аэтон отстукивает копытами по сухой земле что-то ликующее и свободное, когда они мчатся по широкой дороге. — Ты должен мне лошадь, foygl, — негромко говорит Шмуэль, и это первые слова, которые он произносит. Ян замечает, что конь громко дышит после этой скачки, и постепенно замедляется, пока не оглядывается и не видит рощу, в которой можно остановиться. — Думаешь, они не погонятся за нами? Никого не видишь? — Ikh veys dos nisht. Мы не только вернули все якобы украденное, и таки еще мы подарили им чудесную кобылку, — ворчит Шмуэль. — Большего и желать нельзя! — О, ну извини, что не подумал про твое барахло! Спешившись, Ян кружит рядом, не зная, что делать, не понимая, куда их понесло. Он не знает эти места, а за последнее время он исследовал только корчму… и леса при «Чертовом месте». Вот только на подступах к городу это им вряд ли поможет. Дорога кажется пустынной, ни души. С любопытством Шмуэль наблюдает за ним, поудобнее устроившись в седле: — Надо же. Я и не думал, что ты azoy gut умеешь бегать от правосудия. — Заткнись, — рычит Ян; ненавидит, когда говорят под руку, еще в плену ненавидел, потому что Брабант не затыкался ни на мгновение, — нужно было убить его уже тогда. — Дай мне подумать. Кажется… мы приехали с той стороны, да? Значит, нам нужно по солнцу… Куда-то… в… туда? — наугад указывает он. Наверное, Индро мог бы помочь, иногда кажется, что он знает все на свете. — Нам нужно найти кого-нибудь и спросить, не делай себе и мне заодно голову, — вздыхает Шмуэль. — Я уже вижу эту очередь из добрых людей, которые хотят помочь нам. — Немного больше веры в людей, Птачек. Яну хочется напомнить, как люди обошлись с ним, но это было бы слишком жестоко — и ему не хочется ссориться с человеком, с которым ему вместе предстоит выбираться из этой гребаной дыры. Его успокаивает только то, что все куда лучше, чем было в Тросковице, и они не нищие в обносках, но ощущение это неприятно возвращает его мыслями к тем временам, когда он оказался беспомощен и беззащитен. В том числе и по своей вине, в чем он никогда не признается; но сейчас он не виноват, просто все складывается дерьмово — снова. — Возможно, нам стоит вернуться, — предлагает Шмуэль. — Нет, мы идем искать твоих добрых людей. *** На самом деле Ян любит людей, правда; когда они встречают немолодого торговца на телеге, который смотрит на них с долей сочувствия, в нем расцветает надежда. Зрелище они представляют жалкое: растрепанные, потные от жары, уставшие из-за того, что едут по очереди на коне. Старик подсказывает им путь, поведав, что они не сильно отклонились от дороги, — только оказались восточнее того места, где должны были ехать. — Обогнем город, въедем через Чаславские ворота, — предлагает Шмуэль, когда они медленно проходят мимо выжженного леса. В багряных отблесках садящегося солнца черные стволы кажутся угрожающими темными зубами, которые вот-вот сомкнутся на их шеях. — Мимо виселицы? — припоминает Ян, поморщившись. Шмуэль хмыкает, но Ян подозревает, что ему самому не хочется ехать через северные ворота, что неподалеку от разгромленного Еврейского квартала. Не только из-за воспоминаний, но и потому что кто-то может узнать его, а это ничем хорошим не закончится. Объявлять о своем возвращении в город Шмуэль явно не задумывал, потому что Ян представляет, скольких врагов тот успел нажить во время работы на Лихтенштейна. — Это одна из причин, почему я решил бежать как трус, — признается Ян, — мне все еще иногда снится, как меня тащат на виселицу. И хотя где-то в глубине души я знаю, сознаю, что это всего лишь кошмар, что я в безопасности… это не сильно помогает. — Я бы не назвал трусостью побег от избиения, — отмечает Шмуэль. Не то чтобы пытается подбодрить: его расположению мешает то, что сейчас он вынужден идти пешком, подстраиваясь под шаги Аэтона. Но он с пониманием поглядывает на Яна. — Ты же не сбежал, когда тебя били! — Oy vey, не то чтобы у меня была возможность. Да и… привыкаешь. Ян смотрит на него сверху вниз — сознавая, что никогда не поймет, не приходилось ему выгрызать себе место. То, что он считает оскорблением своего достоинства, драку и колодки, Шмуэль наверняка переживал не раз, поэтому не кажется ему произошедшее чем-то необычным — хотя и лишний раз попадаться ему тоже не хотелось бы, несомненно. — Топай быстрее, если не хочешь заночевать в лесу, — вздыхает Ян. Когда показывается стена города, она выглядит почти бесконечной, но они упрямо движутся на восток, огибают ее, пока не ступают на мост, переброшенный через речку, от которой смердит тиной и помоями. В этот раз Ян идет рядом, и он радуется, что в сгущающихся сумерках не увидел виселицу, старался туда не смотреть, а даже если там покачивается распухшее тело, то смрад реки вполне его запах перебивает. Ночью эта часть города редко спит, и они едва не сталкиваются с несколькими пьяницами, ползущими куда-то в направлении «Дыры». И вылезли они определенно из какой-то другой дыры, только уже с маленькой буквы. Ступив в город, несмотря на убогость этих домов и их обитателей, хмельные вопли и настойчивый кислый запах человеческого жилья, Ян обретает уверенность. Что бы там ни было, они добрались, а значит, можно отыскать Индро… Вот только опускается ночь, и заявляться на порог к Индро было бы странно — перепугают его еще! Да и где находится этот самый порог, Ян, если честно, в душе не знает. Поймать бы да расспросить кого, но здешний народ в ответ на вопросы о новом кузнеце разве что на хер пошлет. — Нам нужно отдохнуть и потом идти Индро искать, никуда он от нас не денется, — решает Ян. — Ты как, в здешних купальнях бывал? — Neun, зачем бы? — Знаешь, как иногда бесит твоя привычка вопросом на вопрос отвечать? — Нет, расскажи? — скалится Шмуэль. — Отдохнуть не помешало бы, но ты уверен… — Уверен, уверен: по словам Индро, Бета — баба хорошая и вопросов задавать не станет, кто мы и откуда; разве не это нам и нужно? — спрашивает Ян, улыбаясь. Надеется потом потешить Индро рассказами о том, как он его брата к ухватистым девкам Беты затащил. Невинные шутки Яну никто не запрещал. Лицо Шмуэля становится все кислее по мере того, как они сворачивают на все более грязные улочки. Около входа Ян видит нескольких отдыхающих девок — как видно, гостей у них сегодня не слишком много, но это только на руку. Денег и упоминания имени Индро хватает для того, чтобы их приняли со всем радушием. — И одежду выстирать, прекрасная пани, — просит Ян. — Подозреваю, что мне не стоит при тебе раздеваться? Шмуэль произносит это негромко, но совершенно серьезно, однако Ян видит, как у него губы подрагивают от скрываемой улыбки. — Да иди ты, — слабо говорит Ян, совсем тихо, убедившись, что девки отошли. — Мне не нравятся все мужчины, чтоб ты знал. Мне нравится Индро. — Избавлю тебя от размышлений о нашем фамильном сходстве. — Это правильно. Иначе получишь по фамильным драгоценностям. Пар купальни густеет в низком помещении, оседает, как теплое покрывало. Ему всегда нравился запах мыла и сладковатых благовоний. Ян, погрузившись по грудь в воду, издает долгий довольный стон. Усталость, накопившаяся в теле за день пути, потихоньку растворяется. Он прикрывает глаза, позволяя себе сползти глубже. Где-то рядом плещет вода — Шмуэль, судя по молчанию и осторожным движениям, тоже наслаждается редким моментом покоя. Мысли о завтрашнем дне, о поисках медленно уплывают. За ширмой слышатся мягкие шаги, и в густеющем мареве появляется сама Бета — дородная, с лицом, хранящим следы былой красоты, и проницательными глазами. — Достаточно тепло? — спрашивает она, поставив на край деревянной лавки кувшин. — Все чудно, пани Бета, — кивает Ян. — Индро про вас рассказывал, пан, — замечает она, и он, поглядев на женщину, видит, как улыбка трогает ее глаза. Яна всегда завораживает то, как люди говорят про Индро, — того самого Индро, который сделал для них много хорошего и полезного. Может, это всего лишь горячая вода, но что-то теплое и приятное растекается в груди. — И что же? — откликается Шмуэль, усмехнувшись. — Только хорошее! — тотчас убеждает Бета. Улыбчивые девушки занимаются ими, и Ян позволяет нежным женским пальчикам зарыться в волосы, вымывая дорожную пыль, которая въелась в него до отвратительного крепко. Он слишком устал, чтобы думать о чем-то ином, кроме как о мытье, и забавляется тем, как Шмуэль дичится прикосновений банщиц. Это напоминает о том, как Ян впервые затащил Индро в купальни, и тот, вжавшись в свой угол, не знал, куда девать глаза и руки, и вообще вел себя так, будто за один косой взгляд в сторону банщицы провалится в преисподнюю прямо из бадьи. Что там насчет греховной похоти у юдеев, Ян не знает, а если спросить, то Шмуэль наверняка примет на свой счет и обидится, однако Ян подмечает, что ему не нравится, когда кто к голове лезет. Слишком близко к беззащитной шее — от бритья Шмуэль тоже отказывается. Очень уж привык ожидать нападения. — А Индро наш, говорят, кузницу открывает? — улучив момент, спрашивает Ян. Бета охотно рассказывает Яну все последние сплетни про старую кузницу, которую Индро приводит в порядок. Судя по тому, какой стук и шум оттуда разносится, у бедного оруженосца не хватает времени даже черкнуть весточку в «Чертово место». Так послушать Бету, и кажется, что Индро там не кузницу строит, а дворец целый. — Вот видишь, я же говорил: чтобы разузнать вести, надо обязательно сюда идти, — наставительно произносит Ян, обтираясь. — Ты другое говорил, — слабо отмечает Шмуэль, но потом смиряется. *** — Индро! Индро, эй! — Ян взмахивает рукой, а потом не сдерживается и машет обеими. Когда они с утра находят Индро у кузницы с побеленной свежей стеной, день словно бы вспыхивает ярче. — Боже, я так рад тебя видеть! — А я-то как! — улыбается Индро знакомой, немного неловкой улыбкой, как будто он не уверен, что ради него кто-то проделал бы такой путь. Переводит взгляд правее, глаза распахивает: — Муль! Вы что, встретились в городе? — Это была очень долгая дорога от «Чертова места», — говорит Ян, приобняв Индро, уже готовый встретить этот взгляд, полный недоверия и множества незаданных вопросов, первый из которых: «Каким образом вы оба еще живы и не придушили друг друга?» — И я расскажу эту историю только в обмен на хорошую выпивку, идет? — Мы расскажем, foygl, — поправляет Шмуэль, слабо задев его плечом. — Я тебя знаю, ты все приукрасишь, чтобы казаться героем. — А ты расскажешь до того унылую занудную историю, что мы все заснем! Индро смеется, приглашая их в дом.