Брак. Или то, что от него осталось.

‎«Бракованный» – пронеслось в голове у парня. ‎ ‎Каждый божий день слышать такое от этого ублюдка надоедает. Вечно срывающийся на сестру, использовавший маму, предпочитающий забывать о собственном сыне. Нацуо Тодороки. ‎Нацуо с самого детства знал, что он – вещь. Которой можно приказать, которой можно попользоваться и выкинуть. Он всегда это знал. Знал, что отец его не любит. Да он вообще никого, кроме себя, не любил. ‎ ‎Нацуо было пять лет, когда он впервые услышал это от своего отца – того, которого, наверное, когда-то любил. Что же поделать, если слово приковалось к нему как репейник? ‎И с каждым годом колючек становилось только больше. Всё, что ни делал парень, отцу ничего не нравилось. Всегда. Все его детские рисунки, кривые поделки из пластилина, открытки, дарившиеся отцу на дни рождения и Новый год, беспощадно летели в урну. Слишком занятой великий герой, чтобы хранить хлам. ‎ ‎После очередного такого «подарка» — самодельного брелка в виде пламени, над которым он корпел неделю, — Нацуо замкнулся в себе окончательно. Он перестал вспоминать о праздниках, стал ненавидеть их всем сердцем. Зачем стараться, если твоё лучшее всё равно – отходы? ‎ ‎Но даже в этой пустыне пренебрежения росли два хрупких, упрямых цветка. ‎Нацуо не до конца очерствел. Он любил свою милую старшую сестрёнку – добрую, умную и единственную, кто любила его просто так. Он любил своего старшего брата Тойю. Каждый день, видя его безумие, нарастающую одержимость и боль, парень тихо умирал внутри. Он хотел поддержать его, успокоить, крикнуть: «Я здесь!». Но слова застревали в горле комом страха и беспомощности. Нацуо винил себя за те моменты, когда не мог найти нужных слов. Эта тихая вина давила на него не меньше отцовского презрения. ‎ ‎Нацуо было восемь, когда отец ударил его за разбитую вазу, сказав – «кусок мусора». Мама, услышав это, потом пыталась его обнять, шептала что-то ласковое. Но Нацуо не чувствовал той живой, тёплой любви, что исходила от Фуюми, когда та читала ему книги по вечерам, гладя по голове. Любовь матери казалась ему тогда сломанной, выцветшей, как старый плакат. А Тойя тем временем становился всё более одержимым этим «ублюдком-примером для подражания» – героем номер два, их отцом. Парень не понимал, почему старший брат так стремится в пасть к тому, кто всех их перемалывал. «Похоже, только я один нормальный в этой семейке», – думал он с горькой, детской надменностью. Нормальный в том смысле, что видел зло в лицо и не обманывался. ‎ ‎Прошло ещё два года. Нацуо подрос, ему стукнуло десять. Мама пропала. Но Нацуо… не переживал. Не так, как должен был бы. У него были Фуюми и Тойя. Этого хватало, чтобы выживать. Жаль, конечно, что Шото так и не выходил из своей комнаты и смотрел на всех пустым, ледяным взглядом – ещё одно творение отца, ещё один заложник. ‎ ‎Нацуо бежал изо всех сил, стараясь добраться до Тойи как можно быстрее. Он увидел вдали фигуру брата около большого дерева. Перепрыгнув очередной куст, парень наконец добрался до него. ‎ ‎– Тойя! – сказал Нацуо, хватая брата за руку и таща его в сторону дома. – Пошли домой, Фуюми приготовила холодную собу, как ты любишь. ‎ ‎Парень не видел состояния брата, когда хватал его за руку, только почувствовал лёгкий жар от его тела. Нацуо шёл дальше, тянул Тойю за собой. И вдруг резко остановился. Он учуял запах горелого. ‎ ‎Обернувшись, он увидел, как Тойя использует свою причуду. Выпускает голубой огонь. Глаза Нацуо вмиг расширились – то ли от страха, то ли от волнения. Не знаю. ‎ ‎– Брат? – тихо спросил Нацуо. – Ты что делаешь? Прекрати, пойдём... ‎Парень так и не договорил свою мысль. Он почувствовал, как его обнимают. ‎ ‎– Нацуо, папа так и не пришёл? А я так хотел ему показать то, чему научился. Если не он, то ты увидишь. ‎ ‎В глазах Тойи что-то блеснуло. Нацуо испугался, принялся вырываться. Стало очень горячо. Парень на автомате стал использовать причуду льда, чтобы охладить брата. Но его огонь оказался сильнее. Из горла младшего вырвался крик. Огонь добрался до тела Нацуо. ‎ ‎– Тойя! Пожалуйста, прекрати! – Из глаз Нацуо хлынули слёзы. Он начал размахивать руками, бить брата по плечам, отталкивая его. И – о чудо! – получилось. ‎ ‎Встретившись взглядом с Тойей, Нацуо увидел в его глазах сумасшествие, страх, боль. ‎ ‎– Нацуо.. Где папа!? Я просил его прийти, почему пришёл ты, а не он!? ‎ ‎Истошные крики вырвались из горла старшего. Тем временем огонь начал стремительно распространяться. Нацуо смотрел на своего брата, не узнавая его. Слёзы текли по его лицу. Он всего-то хотел сегодня пообедать вместе с Фуюми и Тойей. «Прошу! Пожалуйста, пусть это всё закончится. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» – крутилось в голове у Нацуо. Он с ужасом начал отступать, ведь старший брат подходил к нему всё ближе, крича что-то бессвязное. ‎ ‎Пройдя пять шагов назад, Нацуо потерял надежду на отступление. Огонь охватил уже весь лес, поймав их в ловушку из огня и дыма. Парень использовал свою причуду, замораживая всё, к чему прикасался. Он бежал, выпуская лёд из своего тела. Пробежав двадцать метров, парень начал замерзать изнутри. Он закрыл глаза, думая, что убежал. Пока не почувствовал, что стало ещё жарче. ‎Он поднял голову и увидел брата, стоящего рядом. Его вид вызывал настоящий, первобытный ужас. Тело Тойи горело, пахло жареным мясом. Кожа местами слезала, волосы тлели. ‎ ‎– Брат! Пожалуйста, прекрати, молю! – кричал Нацуо, отползая назад. Сил уже не было. ‎ ‎Его вновь обняли. Жарко. Больно. ‎Нацуо в последний раз активировал причуду, отчаянно пытаясь заморозить брата и охладить себя. Пока не стало совсем поздно. ‎ ‎Сначала он почувствовал холод. Не освежающий, а тот, что выжигает всё живое изнутри. Лёд выползал из его собственного тела, покрывая кожу, сковывая суставы. Он пытался дышать, но дыхание превращалось в облако инея. Он видел перед собой лицо Тойи, искажённое нечеловеческой болью и безумием. Они были прикованы друг к другу в смертельных объятиях – один горел, другой замерзал. Пламя голубого огня лизало его кожу, оставляя жгучую боль, а его собственный лёд въедался в тело брата, пытаясь потушить ад изнутри. Нацуо больше не кричал. У него не было на это воздуха. Только тихий, внутренний вой, который никто не слышал. ‎ ‎А потом причуда вырвалась из-под контроля. ‎Она не слушалась больше. Она была сильнее его. Сильнее страха, сильнее боли. Её дикий, слепой ужас перед этим всепоглощающим огнём вылился наружу ледяным смерчем. Он не понимал, где заканчивается его тело и начинается стихия. Последнее, что он увидел, прежде чем сознание утонуло в белой пустоте, — это голубые всполохи пламени, пойманные и раздавленные в гигантской, прозрачной глыбе. Внутри что-то хрустнуло. Он надеялся, что это лёд. Но внутри, в самой глубине души, знал — это сломалось что-то в нём самом. Что-то, что уже не починить. ‎ ‎ ‎Тьма. Тишина. Иногда — смутные обрывки: далёкий гул голосов, прикосновение чего-то холодного к руке, вспышка света под веками. Но в основном — ничто. Он был вещью. Безвольной, бесчувственной, забытой. Он даже не знал, что спит. ‎А потом веки дрогнули. ‎ ‎Свет резанул по глазам. Он лежал и смотрел в белый потолок, не понимая, где он и кто он. Память была пустой и звонкой, как вымерзшая скорлупа. Он медленно поднял руку. Кожа была бледной, почти прозрачной, с тонкими голубоватыми прожилками. Он пошевелил пальцами. Они слушались, но были чужими. ‎ ‎Он сел. Голова закружилась. Комната была белой, чистой, безликой. Больница. Знакомый запах антисептика ударил в нос, и что-то ёкнуло в глубине памяти. Страх. ‎Нацуо сполз с кровати. Ноги были ватными, они дрожали и подкашивались. Он дополз до двери, цепляясь за стену, и толкнул её. В коридоре стоял человек в белом халате. ‎ ‎— Извините... — его собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо. — А вы не знаете, где я? И... мой старший брат? ‎Врач обернулся. Его взгляд был спокойным, профессиональным, безразличным. Именно этот холодный расчёт в его глазах, этот взгляд на сломанный предмет, а не на человека, пронзил Нацуо ледяной иглой. ‎ ‎— Нацуо, — врач произнёс его имя без эмоций. — Твой брат сейчас в коме. А ты пробыл в ней почти два с половиной года. ‎ ‎Мир не просто рухнул. Он растворился. Слова «два года» не несли смысла. Они были просто звуком, который разорвал что-то в его груди. Он отпустил ручку двери, почувствовав, как пол уходит из-под ног, увлекая за собой всё — пол, стены, потолок, прошлое, будущее. Всё, кроме этой чудовищной пустоты. ‎Он попытался бежать. Куда? Не знал. Просто отсюда. От этих слов. От этой реальности. Его тело, слабое и не слушающееся, сделало два шага и предательски подкосилось. Он рухнул на холодный линолеум. Сначала из горла вырвался стон — тихий, растерянный. Потом ещё один, громче. А потом... потом всё, что копилось десять лет — боль от отцовских слов, страх за Тойю, тоска по матери, леденящее одиночество, ужас от того пламени, — всё это вырвалось наружу одним сплошным, раздирающим глотку криком. ‎ ‎— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ЭТО НЕПРАВДА! ‎ ‎Он кричал, ударяя кулаками по полу, захлёбываясь слезами и собственной беспомощностью. Слёзы были горячими, обжигающими, они текли по лицу, смешиваясь со слюной и соплями. Он рыдал, как маленький ребёнок, которого впервые и по-настоящему ударили. Потому что так и было. Жизнь нанесла удар, от которого не было защиты. Всё тело сковывала судорога отчаяния. Он хотел исчезнуть. Растереться в пыль. Чтобы ничего не чувствовать. Чтобы эта чудовищная тяжесть наконец отпустила.. ‎ ‎— Почему?.. — выдохнул он в пол, уже почти беззвучно. — Почему всё так... Почему я?.. ‎ ‎Тёмные пятна поплыли перед глазами. Силы покинули его окончательно. Сознание опять угасло, унося в темноту, которая казалась теперь единственным убежищем. ‎ ‎Очнулся он снова в той же палате. Прошло пять месяцев. Пять месяцев молчания. На его вопросы никто не отвечал. Он узнал только, что родители не приходили. Ни разу. Ему нельзя было выходить. Ему нельзя было звонить. Он был заключённым в этой стерильной клетке, единственным окном из которой было окно в палату Тойи. ‎ ‎Он приходил туда каждый день. Садился на стул у койки и разговаривал. Говорил о пустяках. О том, какая сегодня погода за окном, их детстве. Он гладил холодную, покрытую шрамами и пересаженной кожей руку брата и шептал: ‎ ‎— Проснись, пожалуйста. Мне страшно одному. Фуюми... я даже не знаю, жива ли Фуюми. Проснись и скажи, что делать. ‎ ‎Его голос часто срывался на шёпот, а потом и вовсе замолкал, потому что слова застревали в горле комом. Он просто сидел и смотрел на это неподвижное лицо, и тихо, беззвучно плакал. Слёзы катились по щекам сами по себе, ровными, безостановочными дорожками. Он даже не пытался их вытирать. Внутри была такая пустота, что плакать казалось единственным доказательством того, что он ещё жив. Что он ещё что-то чувствует, кроме всепоглощающего страха и тоски. ‎ ‎А потом, спустя месяц, чудо случилось. Тойя открыл глаза. ‎ ‎В тот день Нацуо не находил себе места. Он смеялся, ходил по коридору, пытался рассказать медсестре, что его брат очнулся, но из его рта вылетали только бессвязные, счастливые звуки. Брат жив. Израненный, изуродованный, но живой. В нём снова затеплилась надежда. Может, теперь всё наладится? Может, они смогут быть вместе? Найти Фуюми, забрать Шото... Убежать. ‎ ‎Они сидели в палате. Нацуо в сотый раз рассказывал, что произошло, как их нашли, сколько времени прошло. Тойя молча слушал, его лицо было нечитаемым маской. А потом он сказал: ‎ ‎— Нацуо, я хочу сходить в родительский дом. ‎ ‎— Но выходить нельзя... — начал было Нацуо, но Тойя перебил его, и в его голосе впервые зазвучали стальные нотки, которые Нацуо никогда раньше не слышал. ‎ ‎— Мне плевать. Надо сходить. Я собираюсь уйти через два часа. Если хочешь — иди со мной. Не хочешь — тогда проваливай к себе. ‎ ‎Это было как удар под дых. «Проваливай к себе». Словно он был назойливой мухой. Нацуо прикусил губу до крови, чтобы не разреветься снова, и вышел, не сказав ни слова. Но через два часа он стоял у двери. Он не мог оставить брата одного. ‎ ‎Они шли молча. Часы слились в один долгий, мучительный марш. Ноги ныли, сердце стучало где-то в горле от дурного предчувствия. И вот они стоят на пороге дома, который когда-то был их тюрьмой. ‎ ‎Картина, открывшаяся их глазам, врезалась в сознание Нацуо навсегда, выжигая всё остальное. ‎ ‎В центре гостиной стояла Фуюми. Вся в синяках, с окровавленными руками, раскинув их в защитной позе. За её спиной, прижавшись к ней лицом, дрожал и плакал маленький Шото. А перед ними, огромный и неумолимый, как стихийное бедствие, возвышался их отец, Энджи. Его кулак был занесён для удара, он был зол. ‎ ‎В Нацуо всё оборвалось. Мысли исчезли. Остался только чистый, неотфильтрованный инстинкт. Защитить. Спасти. Наконец-то сделать что-то правильно! Он сделал рывок вперёд, уже не видя ничего, кроме спины отца и перекошенного от ужаса лица сестры. ‎ ‎И в этот миг его резко дёрнули назад. Железная хватка сомкнулась на нём. Одна рука сдавила его так, что рёбра затрещали, другая — грубо прикрыла ему рот и нос, лишая воздуха. Он захрипел, пытаясь вырваться, и в последний момент встретился взглядом с тем, кто его держал. ‎ ‎Это был Тойя. В этих голубых глазах не было ни безумия, ни боли. Там была холодная, отточенная сталь. Беспощадная решимость. И глубокая, бездонная скорбь, которую Нацуо не мог понять. ‎ ‎— Тише, — прошипел Тойя, и его голос, прижатый к самому уху, звучал как скрежет металла. ‎ ‎Он из последних сил дёрнулся, пытаясь высвободить руку, ударить. Но Тойя был сильнее. Быстрее. Чувствительный, отточенный удар в шею — и мир поплыл, потемнел, съежился до щелочки света. ‎ ‎Последнее, что он услышал, прежде чем погрузиться в небытие, был тихий, сдавленный шёпот брата, полный такой боли, что её уже невозможно было вынести: ‎ ‎— Прости. ‎ ‎А последнее, что он почувствовал, — это тихий, предательский треск где-то глубоко в душе. Треск отчаяния. Это сломалось уже всё, что могло. Остался только лёд. И тишина.