Песнь падения

Сначала не зов. Не гнев. Не даже осознание. Что-то внутри медленно поворачивается, как нож в старом шраме. Как будто мир слегка накренился, и всё, что она держала в себе сползло. Не выдержало. Пошло трещинами. Это отчаяние. Это отказ от надежды — почти облегчение. Как если бы плоть наконец призналась, что больше не хочет носить маску. Она делает шаг, и всё внутри неё изгибается. Что-то шевелится в боку. Не боль, не судорога. Движение. Живое. Скользкое. Независимое. Она замирает. Потом — резкий судорожный вдох. И рвота — не пища, не слизь. Змея. Толстая, чёрная, выскальзывает из горла с хрипом. Она плюётся ею, задыхаясь, как будто выплёвывает всё, что когда-либо сдерживала. Тело содрогается, и освобождается. Змея падает на траву, судорожно извивается. Она мертва уже в тот момент, когда касается земли. Не Даница не выдержала. Оно. Что-то в ней размыкается. Пальцы выгибаются в неестественной судороге. Суставы хрустят. Пальцы срастаются вновь, но ощущение, что как-то не так. Грудная клетка ходит волнами. Как будто сердце больше не знает, как биться. Или бьётся не одно. Кожа натягивается, становится восковой. Вены вздуваются. Поясницу ломает, как будто позвоночник перестраивается под новое тело. Из носа — кровь. Густая, алая, тяжёлая. Из глаз — тёмная, почти чёрная. Зрачки расширяются, пожирают белки. Через несколько секунд нет ни зрачка, ни радужки. Только чернота. Даница задыхается, выгибается, завывая не голосом, а скрежетом. Кости щёлкают, как если бы кто-то внутри грыз её, изнутри меняя форму. Ногти срываются, вырастают снова. Тело сотрясается, как будто сопротивляется, но не может. Потом — ломается окончательно. Она замирает. Стоит, вся в крови, с открытым ртом и чёрными глазами. И всё. Всё, чем она была — уходит. Сгорает. Остаётся только она — впервые. Она стояла у подножия храма, будто сама ночь решила в этот день выйти на исповедь. Над входом выцветший образ мертвеца, пригвождённого к древу. Лик скорби, искажённый временем. Руки распяты, ноги спутаны, из груди каплет благодать. Под ним резьба: «сын страха, дарующий вину». И всё это под звон меди, колеблющий воздух с какой-то сладостной тревогой, словно чьё-то сердце готовится остановиться. Даница поднимается по ступеням. Двери храма открыты. Внутри тусклый свет, и пение, как гул из глоток, давно не знавших ни воды, ни радости. Служба в самом разгаре. Она входит. Голоса обрываются. Повороты голов — десятки, сотни глаз. Сначала тишина. Потом шёпот: — нечистая... нечистая… скверна... Один из них поднял руку, уверенно, театрально. Он был в белом. На груди символ кровоточащего сердца, пронзённого стрелами. Лик его пылал праведным жаром. — Во имя святого воздаяния, — произнёс он, — я изгоню тебя, исчадие Бездны. Я обращу проклятие в благодать. Он приближается. Шепчет заклинания, ставит крест из двух пальцев и касается её лба. Тишина. А потом — хруст. Его горло сдавлено. Её рукой. Лицо его синеет. Глаза выползают наружу, как улитки из панциря. Его ноги отрываются от пола. Верующие вскрикивают, молятся, кто-то падает на колени. Даница смотрит ему в глаза. Он пытается молиться и захлёбывается кровью. — Где твой бог, жрец? — прошептала она. — Почему он молчит, когда ты давишься своей верой? Она швыряет его в алтарную стену. Хрустит камень. Позвоночник ломается, череп лопается, но он не умирает. Он хрипит. Молится. Верующие бросаются к ней. В истерике. Они кричат, будто могут заглушить Тьму. Они хватают за одежду, царапают её, пытаются ударить. Волна. Она даже не двигается, просто смотрит. Сила разлетается от неё, как удар пульса. Воздух взрывается. Люди летят: в колонны, в стены, друг на друга. Хруст костей. Кровь на иконах. Лики мёртвых святых облеплены плотью живых. Храм начинает дрожать. В куполе трещина. Лампады падают. Пламя — живое, жадное — облизывает деревянные балки. Своды плачут гарью. Она поднимает руку. Колокол срывается и падает, раздавливая троих. Даница смеётся. Горько, звонко, безумно. Крики горящих как хор. Рёв обрушивающегося неба. Запах мяса и ладана. Огонь танцует по куполу. Пылают одежды, тела, книги. Священник всё ещё жив. Ползёт. Без рук. Без веры. Она подходит. Смотрит вниз. — Молись, — говорит она, — может, тебя услышат. Он шепчет. Она наступает ему на голову. Хруст. Тишина. Даница выходит из храма, оборачиваясь на пылающий склеп. Огонь в её глазах не отражается — он там уже есть. На её лице что-то, похожее на облегчение. Как будто в ней расправился узел. Как будто она смогла дышать. Она разрушила. И в этом — была жизнь.