Госпожа Забвения

Она шла, не вперёд, не прочь, не к. Просто шла. И где-то между шагами пейзаж разорвался. Сначала появились лестницы. Они вели из ниоткуда в никуда. Потом руины улиц. Обломки зданий. Остовы домов, вросшие в воздух. Склепоподобные купола. Ни земли, ни неба, только город, расползающийся в пустоте. Здесь всё дышало стёртостью. Будто кто-то в ярости пытался вычеркнуть это место с карты, но не смог, и оставил как есть: уродливо, не до конца. Паутина улиц, не ведущих никуда. Арки, ведущие внутрь себя. И воздух, от которого шелушилась память. Перед Даницей развернулась картина, не воспоминание, а эхо чего-то не её. Но всё в этом месте знало её имя. Из темени руин выползли они. Сущности. Тени без лиц, без имён. Некогда люди. Теперь сгустки вины и боли, спрессованные до формы, похожей на человеческую. Жившие чужими желаниями. Дышавшие страхом быть собой. Теперь они были ничем. Они опознали её. — Госпожа Забытых, — прошелестело над городом. — Ты вернулась… Они пали на колени. Склонили пустые лбы. Протягивали руки, лишённые пальцев. Пели песню без языков. Плакали пеплом. Кто-то резал себе кожу, и из чёрных разрезов сочилась пыль. — Убей нас, — умоляли они. — Прими нас в Забвение… Они не искали прощения. Они искали исчезновения. Даница шагнула вперёд. Город вздохнул. Стены дрогнули, купола осыпались, воздух стал плотным, как саван. Ветер из её зрачков сорвал последние воспоминания с их тел. Пустота затихла, и зашевелилась. Они начали стягиваться к ней. Из щелей, из теней, из зияющих проёмов руин, медленно, покачиваясь, как пепел на ветру. Некогда люди. Теперь складки света и праха, обтянутые ожиданием. Они окружали её, молча, почтительно, будто боялись спугнуть. Ни один не приблизился вплотную. Пока один — хрупкий, почти прозрачный — не подошёл. Неуверенно, осторожно. Он не произнёс ни слова. Только наклонился, прикоснулся к её руке — как к священной реликвии — и поднёс её ладонь к себе, к тому месту, где когда-то билось сердце. Он исчез. Не умер. Не растворился. Просто перестал быть. Мир не оставил в себе даже отпечатка его присутствия. Даница смотрела, не моргая. Остальные — как по сигналу — дрогнули, подняли обрубки рук, потянулись. Молчаливая мольба. Словно хотели стать ничем. Через неё. Она не сразу отреагировала. Остановилась. Наклонила голову, будто вслушивалась в звук, который могла уловить лишь она. А затем — медленно, почти лениво — протянула палец и коснулась второго. И снова — исчезновение. Мгновенное. Абсолютное. Тишина вспухла, как занозой. Они не отступали. Ждали. Тянулись. Но она лишь отдёрнула руку и отступила на шаг. Этого было достаточно. Она поняла суть. Она — граница. Она — конец. Мир слушается её не потому, что должен, а потому, что не смеет иначе. Она могла бы уничтожить всех. Лёгким касанием. Именно поэтому не стала. Страдания? Просьбы? Они были для неё как ржавчина на металле — след, но не причина. Фон, из которого не возникало смысла. Её интересовало иное: где заканчивается её влияние, и начинается тишина. Она не ответила на мольбы. Не столько из жестокости, сколько из безразличия. Как ветер не отвечает пеплу, что просит быть поднятым. Она отвернулась и ушла. Оставив их стоять в пустоте, где не было ни приговора, ни прощения. Только ожидание, растянутое до бесконечности.