Глава 20: В обратную сторону/Backwards

      Прошло восемь ночей с тех пор, как Гермиона убила Анджелину.       Она перестала считать дни — это было бессмысленно и сводило её с ума, — но сны она могла отслеживать.       Их было восемь с того момента, как она оставила Анджелину на блестящем полу — и её собственное отражение тащило девушку назад с голодной улыбкой на лице.       Гермиона едва могла поддерживать окклюменцию.       Она не знала, в чём дело — в нехватке питания, в отсутствии нормального сна или в том, что её разум был забит слишком многим сразу, — но она больше не могла хоронить всё это.       Если она пыталась похоронить Анджелину, лицо Малфоя, отпускающего её, прорастало сорняком в её священном саду. Если она закапывала Малфоя — она слышала, как зубы, движимые голодом, рвут плоть Флинта.       Похоже, ей нужно было выбрать свой яд — и наконец его выпить.       Гермиона выбрала Малфоя.       Она не возражала против того, чтобы видеть его лицо — во сне, в мыслях, пока бродила, бежала и убивала, переходя из комнаты в комнату.       Это заполняло дыру в её желудке, которую не могла заполнить еда, — ненавистью и яростью, возникавшими при воспоминании о том, что он с ней сделал.       Гермиона часто думала о Драко Малфое, когда вырезала монстров и людей без разбора.       Именно его лицо она представляла, когда пронзила Захарию Смита рогом единорога. (Гермиона испытывала к себе отвращение из-за того, что она почти не плакала, хотя кошмары после этого преследовали её ещё долго.)       Она воображала, что это Драко Малфой издаёт отчаянные звуки, когда она оставила оборотня тонуть в озере чернил — в ловушке, которую она соорудила импульсивно.       Продолжая идти вперёд, Гермиона перестала выталкивать его из головы.       Вместо этого она принимала каждую мысль о нём.       И потому что мысли о его смерти придавали ей новые силы, и потому что они не оставляли места вине и агонии за тех, кого она убила или бросила так же безжалостно, как он бросил её.       Гермиона не хотела осознавать, что становится ничем не лучше.

***

      Гермиона не знала, где находится её точка слома.       Она лишь понимала, что ещё не достигла её — но она должна быть близко.       Потому что она трещала по швам.

***

      Это была золотая и бордовая дверь.       Резьба — величественные львы, багряная отвага, жестокие мечи и яростная победа — рассказывала свои истории по всей деревянной поверхности, а ручка блестела цветом свежей меди; на ней была выбита заглавная «G».       Дверь пугала её.       Но другого выхода не было, и Гермиона дрожащими пальцами повернула ручку.

***

      Это была обновлённая версия комнаты старосты в Хогвартсе.       Одна стена целиком представляла собой книжный шкаф — книги переполняли полки и рассыпались на ковре.       В камине потрескивал бархатно-золотой огонь, над каминной полкой висел меч Гриффиндора. Три диванчика словно обнимали пространство комнаты, как будто здесь часто собирались друзья — делиться секретами и сладостями.       В боковой комнате Гермиона увидела не только современный туалет, но и ванну с душем за льняной занавеской; на фарфоровой поверхности лежали три куска мыла.       Она заметила ледник, каменную раковину, шкафы, доверху набитые едой.       И наконец, у самой двери, через которую она вошла, стояла кровать — такая большая, что в неё поместились бы пять Гермион. Она была аккуратно застелена горчично-жёлтым покрывалом, а на простынях в центре рычал могучий бордовый лев.       У изножья кровати стоял открытый сундук, полный одежды: свитеры, бельё, платья, мантии, кроссовки, даже маггловские джинсы.       На горе подушек лежала палочка из виноградной лозы с сердцевиной из жилы драконьего сердца.       Гермиона рухнула на колени с воем и разрыдалась.