1. Осколки идиллии

      В доме стояла та густая, давящая тишина, которая наступает после взрыва. Не физического, а эмоционального — после того, как сказаны слова, которые уже не забрать.       Билл уехал.       Куда — Селена не спрашивала.       Он часто не бывал дома в последнее время, и эта новая отлучка стала просто продолжением ледяного перемирия. Повод — пузырёк с таблетками, случайно выпавший из её косметички в ванной. Он не понимал.       «Ты обманывала меня всё это время?» — его голос тогда был тихим и сухим.       А её объяснения: «не сейчас», «просто подожди, любимый» разбивались о каменную стену его мрачного взгляда. Он увидел не отсрочку, а предательство. Она — непонимание и давление.       Теперь Селена сидела одна в полумраке просторной гостиной. Позади панорамных окон Лос-Анджелес переливался неоновыми огнями, безучастный к её маленькой драме.       В руках она держала томик Эдгара По, надеясь, что вымышленный мрак и готический ужас отвлекут её от вполне реальной, бытовой пустоты. Слова о заживо погребённых казались горькой иронией.       Ничего не предвещало беды. Только тиканье настенных часов да далекий гул города.       На журнальном столике, рядом с диваном, тихо завибрировал телефон. Одно короткое, деловое оповещение. Селена, не отрывая глаз от строк, потянулась к айфону.       Сообщение от… скрытого номера. Скорее всего, спам: назойливый репортёр или фанат. Она машинально ткнула в экран.       Сначала промелькнуло тёмное, смазанное изображение. Потом фокус камеры наладился, и хлынул звук — приглушённый, но отчётливый.       На экране — комната, мягкий, размытый фон дорогого отеля или чужой квартиры. И кровать. На ней — два тела.       Сердце Селены гулко ухнуло. На миг всё замерло: дыхание, время, мысли. Мозг отказывался складывать картинку в осмысленное целое.       Там был её Билл.       Растрёпанные каштановые волосы, знакомый профиль, полузакрытые глаза. Он явно пьян, движения размашистые, неуклюжие. И верхом на нём — Кайли Дженнер. Её смоляные волосы рассыпались по плечам. Она смотрела не на Билла, а прямо в камеру, и её губы растянулись в победной, хищной усмешке…       Яростные, страстные женские стоны заполнили комнату, ударили по барабанным перепонкам, проникли под кожу. Фальшивые, игривые, но от этого лишь более оскорбительные…       Книга соскользнула с колен Селены и с глухим стуком шлёпнулась на паркет, страницы веером распахнулись. Телефон выскочил из ослабевших пальцев, отскочил от дивана и упал на ковёр экраном вверх.       Но это уже не имело значения. Картинка и страшные звуки уже впечатались в сознание, жгли сетчатку.       Селена не шевелилась. Сидела, застывшая, глядя прямо перед собой в пустоту, где секунду назад проходила её жизнь. А по щекам, абсолютно без её участия, помимо воли разбитого тела, покатились первые тяжёлые, горячие слёзы.       Внутри поднималось нарастающее, всепоглощающее чувство ледяного онемения, из глубин которого медленно возник один-единственный, оглушительно-ясный вопрос:       «Как?».       И тут же, следом, звенящий, холодный ответ-приговор, адресованный самой себе:       «Всё. Конец».       Селена поднялась с дивана, словно марионетка с оборванными нитями. Ноги двигались сами, тяжёлые и чужие, по паркету, который вдруг стал скользким и неровным. Она не видела роскошного интерьера, не слышала тиканья часов. Весь мир сузился до узкого коридора, ведущего к лестнице.       Каждая ступенька давалась с усилием, будто она поднималась не на второй этаж, а в гору, по колено в смоле.       Спальня, залитая лунным светом через панорамное окно, выглядела как издевательская декорация былого счастья. Здесь они смеялись до слёз, просыпались в сплетении рук, шептались о будущем на подушках. Здесь она чувствовала себя в безопасности.       Селена подошла к их огромной кровати. Она не легла, а упала лицом в шёлковое покрывало, которое ещё хранило отголоски его тепла.       И тогда, наконец, плотина прорвалась.       Сначала прозвучал сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из самой глубины горла. А потом — волна.       Её тело содрогнулось от рыданий, глухих, раздирающих, не оставляющих места для воздуха. Селена вцепилась пальцами в ткань, удерживая ускользающую реальность. Слёзы текли ручьями, горячие и горькие, смешиваясь с дорогой косметикой и впитываясь в шёлк.       Острая, разъедающая пустота поселилась в груди, за ней — жжение в горле, судороги в животе. Каждый вздох давался с надрывом. В ушах ещё стояли те самые звуки с видео, наслаиваясь на воспоминания о его смехе, о его нежных словах.       «Как же… горько…» — прошептала она в подушку, но звук потерялся в новых спазмах рыданий.       Как горька его измена.       Крушение веры. Веры в него, в тот идеальный союз, который она, девчонка из Техаса, выстроила с таким трудом и нежностью. Это вкус полной, окончательной потери. Не только мужа. Но и того будущего, в которое она, вопреки всему, всё ещё наивно верила.       Селена лежала и плакала до тех пор, пока не сел голос, а глаза не опухли и не перестали различать очертания комнаты в сгущающихся сумерках. И даже когда рыдания стихли, превратившись в прерывистые всхлипы, она все ещё лежала, полностью разбитая, готовая раствориться в этой темноте.       Счастливая спальня стала склепом.

***

      Селена не заметила, как уснула — истощённая слезами и истерикой, она провалилась в беспросветную пустоту.       И вдруг — прикосновение. Невесомое, тёплое, бесконечно нежное, убаюкивающее, скользящее по её спине через тонкую ткань сорочки. Ладонь. Большая, с едва ощутимой шероховатостью от старого шрама на костяшках пальцев.       Селена не нашла сил оттолкнуть. Она даже не дрогнула. Лежала неподвижно, притворяясь спящей, пока её сознание, медленно и мучительно, возвращалось к реальности.       И реальностью был Билл.       Он лёг рядом, прижавшись к её спине. Его дыхание было глубоким и ровным. Билл проводил время в их домашнем спортзале, вымещая свою ярость и растерянность на груше и тренажёрах.       Губы Билла, мягкие и тёплые, коснулись женской макушки.       Поцелуй-привычка, прощение, поцелуй, который раньше означал «всё хорошо, я дома».       — Ты спишь, моя девочка? — его шепот был густым, бархатистым, пронизанным тихой надеждой и, возможно, виной, которую она уже угадывала в его тоне.       Селена медленно, будто сквозь толщу воды, перевернулась. В утреннем полумраке комнаты их взгляды встретились. Глаза мужа, такие ясные и голубые, теперь казались девушке затуманенными. Он искал в её взгляде ответ, прощение, привычную нежность.       А она видела те ужасные картинки измены. В горле встал ком — из слёз, крика, обвинений. Слова «я всё знаю», «как ты мог», «ты был с Кайли» рвались наружу, жгли язык.       Но… ничего не вышло.       Она ощутила, что его вина и растерянность, возможно, были столь же огромны, как и её боль.       В этот миг бесконечной усталости, когда каждый нерв оголился, а душа вывернулась наизнанку, мысль о новой сцене, криках, разрыве показалась девушке неподъёмной.       Это требовало сил, которых у Селены не осталось. Требовало решений, к которым она не готова…       Огромная, холодная волна накрыла всё — и боль, и ярость, и отчаяние. Оставив после себя лишь ледяное, бездонное опустошение.       Селена не смогла обвинить. Не смогла рассказать. Она продолжала смотреть мужу в глаза.       Не сейчас. Не в эту секунду, пока его рука лежит на талии.       Селена сделала единственное, на что хватило ресурса: притворилась, что ничего не знает. Притворилась, что мир всё ещё цел.       Она тихо вздохнула, сонно прикрыла веки и прижалась лбом к груди Билла. Её сердце за стеною рёбер било холодными, отрывистыми ударами, но тело обмякло в мнимом доверии...