Часть 1

      Особняк на Фаустштрассе в Мюнхене благоговейно тих и умиротворён по сравнению с беспокойством оживлённой улочки с криками продавцов газет, переругиванием соседок, играющими в мяч детьми. Эммануэль Хельштром смотрит на жизнь за высоким круглым окном с удивительным равнодушием. Ей душно, — Эммануэль стряхивает пепел в хрустальную пепельницу — но не от очередной сигареты. Этот дом давит на неё. Прижимает, распластывает по полу, накладывается, как огромное стекло, невидимое, но неумолимое. Она чувствует, что задыхается. Спустя три года задыхается особенно сильно, уже без возможности когда-нибудь выйти из анабиоза и вздохнуть полной грудью.       Шошанна в груди ворочается, как потревоженный медведь в берлоге, ш-ш-ш, успокаивает её Эммануэль, нельзя, маленькая, нельзя. Шошанна похоронена так глубоко, что можно копать до ночи, но так и не добраться до крышки гроба. Она Эммануэль, имя пристало к ней хуже смолы, теперь не соскоблишь. Сочетается с новой фамилией хуже, чем со старой, но Дитеру нравится перекатывать жемчужиной Эммануэль, чтобы добивать рычащим Хельштром в конце.        Воспоминание о муже будто пробуждает его дух, Дитер появляется в отражении и Эммануэль резко оборачивается, испуганно закашлявшись, но Дитер на работе и уж точно не за её спиной. Конечно, не здесь. У неё есть ещё несколько часов своей, ненаигранной жизни.       В коридоре топочут и чем-то гремят.        — Mutter! — очаровательный ангелок с васильковыми глазами протискивается в щель приоткрытой двери и доверчиво смотрит снизу, постепенно подходя поближе. Эммануэль вжимается в стену.       — Эрих!        В дверях появляется растрёпанная от поисков немка, её накрахмаленный передник больно режет глаза, Эммануэль торопится отвести взгляд.       — Следи за ребёнком, — устало огрызается она на гувернантку, наблюдая, как та подхватывает всё еще смотрящего на неё малыша и уносит из спальни; Эрих не понимает, почему с ним не хотят играть, и на кукольно-красивом личике уже проступают слезы обиды.       — Простите, фрау Хельштром. Мы играли в прятки, я не уследила.       — Скажи Марте, пусть подготовит ванну, — бесстрастно возвращается к созерцанию текущей мимо неё жизни за окном Эммануэль.        Она чувствует себя рыбкой в аквариуме, стёкла давят, она двигается по кругу, но в любом направлении натыкается на прозрачные стенки. Шошанна внутри кричит и тянет руки к пожарному щиту, взять топор и отправить брызги стекла куда-то вниз, показать, вот она, лицо еврейской мести, несломленная, сильная, та, которой есть, что сказать Германии. Эммануэль даёт несносной девчонке пощёчину и сползает в кресло.        Дитер Хельштром купил этот дом и наполнил его лучшим. Тяжёлые шкафы и серванты из палисандра, массивные столы из морёного дуба, кожаные диваны, настоящая домашняя библиотека, дорого и со вкусом обставленный кабинет, её просторная гардеробная — он не скупился на комфорт и потакал всем капризам уточнённой француженки. Каждый паркетный лепесток «ёлочки» блестел, каждая бронзовая ручка на окнах-эркерах сияла, отполированная до зеркального блеска. Хельштром со всей ответственностью подошёл к обустройству семейного гнёздышка.        Оно было идеальным. Идеальным адом.        Эммануэль слышит, как включается вода за стеной, это Марта подготавливает ванну, взбивает пушистую, как она любит, пену и добавляет ароматические масла, которые Хельштром послушно заказывает из Франции, чтобы не расстраивать свою рыбку. Она бросает взгляд на часы и плетётся в ванную.       Жизнь обошлась с ней благосклонно. Двухэтажный дом в центре Мюнхена, слуги, дорогие наряды и украшения, заботливый муж, ребёнок — сколько девушек хотели бы оказаться на ее месте? У неё была крыша, еда, безопасность. У миллионов её братьев и сестер — печи Аушвица. Она жила, пока они горели. Пока родители и маленький Амос разлагались где-то под молочной фермой. Пока другим из её рода вешали клейма крыс и травили как самых настоящих вредителей. Какое право она имела на депрессию? На эту тяжелую, как свинец, апатию, которая залила её изнутри и высушила всё до тла? Эммануэль хотела делить со своим народом все тяготы, но оставалась тут. Шошанна давно бы предпочла газовую камеру ежедневному цирку.       Она погружается в горячую воду, чувствуя, как стягивает от жара кожу и от поднимающегося пара становится тяжело дышать. Всё равно легче, чем обычно. Тепло обволакивает её со всех сторон, Эммануэль выдыхает и погружается с головой. Хотя бы на минуту она перестанет слышать, перестанет думать, перестанет чувствовать, будет просто телом в воде. Как раньше. Как когда-то в утробе матери. Прости, мама, я должна была остаться с тобой, под полом, с тобой и папой. Эммануэль вспоминает, как ещё в бытность Шошанной бросалась в реку наперегонки. О, тогда она плавала как рыба, дядя Боб всегда говорил, что однажды она сможет переплыть реку Ор, несущую свои воды в миле от их фермы, и в семнадцать лет ей даже удалось обогнать его, в первый и последний раз перед тем, как доски пола чужой кухни заменили им потолок. Эммануэль позволяет Шошанне выйти наружу, почувствовать то же тепло и влагу, вновь погрузиться лицом в нежность тёплой воды, и Шошанна плачет, наполняя ванну едва ли не до краёв. Чугунная утроба на витых ножках укачивает своего ребёнка, Эммануэль смотрит в потолок, чувствуя высыхающие на щеках дорожки. Пена постепенно опадает, вода остывает, а она в очередной раз смотрит на зеркальную полку над раковиной. Дитер всегда забывает, что не стоит оставлять бритву на самом видном месте. Лезвия притягивают взгляд раз за разом, они давно привлекают её внимание.        Она вскроет вены, как только услышит его шаги на лестнице.       Внизу хлопает дверь.       — Meine Liebe, я дома!       Дитер вешает кожаный плащ в шкаф в прихожей, она слышит, как глухо ударяются о дерево плечики, фуражку оставляет там же, она прекрасно знает все его привычки, шаги двигаются в сторону столовой, радостный писк сына означает, что тот уже на руках, получает свою порцию любви и ласки от отца, Хельштром всегда интересуется, как Эрих проводит день, тихий голос гувернантки рассказывает о сегодняшних достижениях, но в ванной её голос превращается в сплошной монотонный гул, какой бывает в трубах; Эммануэль плевать, что там новенького они выучили и как долго играли в салочки, пока это не касается её, она терпит этого ребёнка в стенах своей тюрьмы.       Дитер знает, где её найдёт, а потому поднимается неторопливо и сначала оставляет на вешалке китель. Он появляется на пороге ванной, облокачиваясь плечом на стену, и смотрит устало и по-доброму, Эммануэль безжизненно (не)смотрит на него, лёжа в остывшей ванне. Вся пена давно ушла, тепло ушло тоже, только она и осталась, Дитер смотрит в её тоскливые глаза и закатывает рукава.       Руки у него сильные, предплечья сплошь покрыты выступающими жилами, эти руки привыкли выбивать показания и держать пистолет, а Дитер погружает руки в остывшую воду, находит её под водой, подхватывает под острые лопатки и тощие ноги и вытаскивает на свет, как сокровище с морского дна. Эммануэль обнимает его руками за шею и с тоской провожает бритву взглядом — будь на её месте Шошанна, вскрылась бы без раздумий, но Эммануэль слишком трусиха и боится умирать даже сейчас, когда терять уже нечего.        Рубашка его мгновенно темнеет, пропитывается водой, и он оставляет за собой мокрые дорожки, пока несёт её в спальню и бережно опускает на белые простыни. Хельштром заботливо улыбается ей перед тем, как отвернуться к шкафу в поисках сухих вещей, а Эммануэль выть хочется от того, как расслаблена его спина и спокоен льдисто-голубой взгляд в зеркале за его плечом, она не может это терпеть и отворачивается, утыкаясь носом в подушку.        Её тело напрягается, когда позади раздаются тихие шаги и лёгкий поцелуй опускается на левую лопатку, чуть ниже созвездия из двух родинок, губы Дитера тёплые и Эммануэль ненавидит их за то, какие они нежные на её коже.       — Оденься, вдруг Эрих зайдёт, — выдыхает он между напряжённых лопаток и она чувствует улыбку, с которой он отстраняется.       — Оставь меня.       — Как скажешь, Эмма, — он бесшумно прикрывает за собой дверь и выходит.        Ах, да. Последним он забрал у неё саму себя. Забрал яркую, элегантную Эммануэль с огнем в душе, возвращая лишь для торжественных приёмов и вечеров в свете. Расчленил, оставив для себя и дома Эмму, апатичный призрак, тень, блуждающую по роскошным комнатам. И этого ни Эммануэль, ни Шошанна ему простить не могли.       Ночью, когда дом погрузился в сон, а тьма за окнами стала абсолютной, она спросила, разглядывая его спокойное лицо:       — Почему ты всё это сделал?        Он лежал рядом, большой и теплый. Его рука, тяжелая и ласковая, отбросила с ее щеки выбившуюся прядь.       — Почему полюбил тебя? Купил этот дом? Забрал из Франции и создал семью? — он повторил ее беззвучный вопрос, и в его голосе не было иронии. Была усталая, бездонная искренность. Его серые в темноте глаза скользили по её лицу, как будто он и сам искал ответ. — Потому что увидел тебя на стремянке у вывески кинотеатра. А когда увидел, то вдруг чётко осознал одну вещь — ты нужна мне. Ты — то самое звено, которого во всей этой паршивой жизни до этого так не хватало.        Дитер приподнялся и навис над ней, внимательно вглядываясь в её лицо.       — Твоё пламя сожгло бы тебя рано или поздно. Ты любила играть с огнём, Schmetterling, и я больше всего не хотел, чтобы пеплом стала ещё и ты.       — И потому ты меня потушил, — закончила за него Эммануэль и от горечи этого осознания тихо, обречённо рассмеялась.       У неё было много причин ненавидеть Дитера Хельштрома, достаточно, чтобы однажды утром его нашли в собственной постели с перерезанным горлом и детским трупом в соседней комнате, Шошанна вполне могла это сделать. Но Эммануэль, эта бестолковая красивая дурочка, не могла позволить этому произойти. Потому что, в отличие от Шошанны Дрейфус, ставшей в своём же теле вдруг второстепенной, Эммануэль не могла существовать без одного маленького кусочка в паззле собственной жизни.       Ей было нужно, чтобы её любили.