3. Каникулы: карпы, сад и поцелуй

Дома настолько тихо, что слышно, как за окном ветер перебирает листья плюща, как где-то внизу скрипит половица. И как дышит Грейнджер — ровно, неторопливо, правильно. Она не ошибается даже в таких основополагающих вещах, как вдохи и выдохи. Тео лежит на спине и смотрит в потолок: старый такой, с лепниной в виде цветов по углам. В детстве он любил разглядывать её, а сейчас хочет смотреть только на Грейнджер и на её разметавшиеся по подушке кудри. Как раз несколько завитков касаются его плеча, это ведь неспроста? Они не разговаривают уже минут десять. Просто лежат. Вдвоём. В его комнате. На его кровати. И смотрят на лепнину, словно это какое-то произведение искусства. Ох, Салазар. Их руки лежат рядом на покрывале, почти соприкасаясь, а Тео боится дышать слишком громко. Расстояние — в полмизинца, в дюйм, в ничто. Он даже чувствует тепло её кожи, а может, просто внушил себе это — лишь бы придать вечеру значимости. Он вполне мог бы пошевелиться. Сдвинуться чуть-чуть. Пересечь эту границу. Но нет: пусть будет так. Пусть это почти-касание длится вечность. Солнце уже село, но небо за окном ещё светится глубоким синим. В комнате полумрак, только настольная лампа у кровати бросает тусклый жёлтый круг на пол. — Знаешь, родители прочитали мне лекцию о контрацепции перед тем, как я сюда отправилась, — говорит Грейнджер. Её голос в тишине звучит неожиданно громко. — Оу, — выдаёт Тео единственное, что приходит в голову. — Оу, — кивает Грейнджер. — Так неловко, ты не представляешь. Но мама была очень настойчива. А папа даже покраснел, хотя он вообще никогда не краснеет. И они оба сидели передо мной и говорили про… Ну, про всё это. — Про всё это, — эхом повторяет Тео. — Да. Про ответственность. Про то, что если я решу… ну, ты понимаешь. Что нужно думать заранее. Что это нормально — обсуждать такие вещи. И что они мне доверяют, но хотят, чтобы я была в безопасности и чтобы я ни с чем не спешила. Грейнджер замолкает, а Тео всё смотрит на её профиль в полумраке — на веснушки, которые летом стали ярче, на длинные подкрученные ресницы и отчего-то чуть припухшие губы. А, понятно отчего: она кусает нижнюю. Нервничает, наверное. — Я сообщила им, что мы не встречаемся, — добавляет Грейнджер тихо, пока сердце Тео колотится где-то в горле. — А могли бы и встречаться, — говорит он хрипло. Потом сглатывает и пробует снова: — Могли бы, как ты считаешь? Я думаю, это было бы совершенно уместно. Абсолютно нормально. Полностью в рамках приличий. В пределах разумного. Соответствовало бы всем социальным нормам, которые я, признаться, никогда толком не понимал, но ради тебя готов изучить. Тео замолкает, потому что слова кончились, а воздух — тем более. Грейнджер рядом с ним тихо фыркает, потом ещё раз, а затем и вовсе начинает смеяться, уткнувшись лицом в подушку. — Ты сейчас перечислил все возможные синонимы слова «нормально», — говорит она сквозь смех. — Просто... — Тео мучительно краснеет, радуясь маскирующей это темноте. — Я хотел сказать, если ты захочешь.... То есть если мы оба захотим. Встречаться. Это было бы... — Уместно, — подсказывает Грейнджер. — Да. — Нормально. — Именно. — Абсолютно. — Перестань, — жалобно просит Тео. — Так что ты думаешь? Не смотрит на неё — боится. Смотрит в потолок, на цветущую лепнину. И ждёт. Тишина длится вечность, а потом Грейнджер поворачивает голову. — Даже не знаю, — тянет она медленно, чуть улыбаясь. — Если бы ты предложил встречаться… Тео перебивает: — А я и предлагаю, — слова вылетают стремительно. Громко, отчётливо, в эту тихую комнату, в этот вечер, в эту наступающую ночь. Когда он поворачивает голову, их взгляды пересекаются. В её карих глазах — сладкий мёд и звёзды. И блики. И тысячи маленьких огней. И ещё что-то вроде огня или лавы, чуть-чуть. Знать бы, откуда это всё там взялось. — Тогда, — говорит она звонко, — мы могли бы. — Могли бы? — он переспрашивает, как будто не расслышал. Идиот. — Мы можем встречаться, Тео, — подтверждает она. И улыбается так, словно не он только что полностью дискредитировал себя как потенциального бойфренда. Из лёгких выходит весь воздух, который он задерживал, кажется, с самого третьего курса. Их руки всё ещё лежат на покрывале. Всё ещё не касаются. И Тео делает то, что хотел сделать последние десять минут. Последние два года. Или всю жизнь. Он сдвигает руку. На дюйм. Его мизинец касается её мизинца. Тёплая кожа, тонкие пальцы и чуть заметный ответ — она не отдёргивает, не убирает ладонь, а позволяет этому касанию случиться. — Контрацепция, — бормочет Тео через минуту. — Твоя мама… она права. Надо подумать. Грейнджер снова фыркает. — Ты серьёзно сейчас? — В смысле, — Тео снова смотрит в потолок, на цветы, и чувствует, как его уши горят, — мы же теперь встречаемся. Я должен быть ответственным. Ты сама сказала. — Я повторила, что мама говорила. — Твоя мама — умная женщина. Их мизинцы по-прежнему соприкасаются. Тепло разливается по всей руке, по всему телу и доходит как будто до самой души. Тео слышит всё: как за окном кричит птица, как где-то в пруду плещется карп, как ветер шумит в белых розах. — Завтра, — говорит Гермиона, — покажешь мне библиотеку? — Покажу. — И пруд с карпами. — Обязательно. — И сад. Ты обещал розы. — Всё покажу, — Тео кивает. А пальцы Грейнджер чуть шевелятся, и вот уже не только мизинцы — теперь их руки лежат рядом, касаясь всей длиной, от самых плеч. Тео закрывает глаза. Думает о том, что завтра покажет ей всё: библиотеку, пруд, сад и все самые любимые книги. Послезавтра — ещё что-нибудь. А послепослезавтра — всё остальное. Правда, тогда у него не останется ничего на послепослепослезавтра. Ну ничего, время есть, он что-нибудь придумает. — Тео, — шепчет Грейнджер. — М-м? — Спасибо, что пригласил меня. Я рада быть здесь. Он открывает глаза и поворачивает голову, говоря: — Я тоже. Очень рад. Невероятно рад. Я... Пальцы Грейнджер сжимают его пальцы, и Тео почти уверен, что он на небесах. На облачке, или как там пишут в маггловских религиозных сказках. Уточнил бы у Грейнджер, но лучше в другой раз. Ни к чему ей сейчас знать, что рядом с ней Тео чувствует себя так, словно попал в выдуманный рай. — Покажешь мне гостевую спальню? — её голос чуть отрезвляет. Тео моргает. Логично. Конечно. Она же здесь гостья, у неё есть своя комната. Вторая дверь по коридору направо. Виспи постелила свежее бельё, поставила на тумбочку графин с водой и даже нашла вазочку для цветов, куда Тео собственноручно поставил охапку белых роз. Её любимых. Он всё подготовил. Как ответственный хозяин. А теперь она просит отвести её туда. Но внутри что-то ёкает, падает вниз и разбивается на тысячи маленьких осколков. Глупо. Глупо, Тео. Конечно, Грейнджер не останется здесь до утра, они ведь только начали встречаться. Целых пятнадцать минут назад или около того. — Да, — кивок. — Конечно. Пойдём. Он отпускает её руку. Пальцы не хотят разжиматься, но он заставляет их. — Проводишь? — Ага. Я останусь, — говорит он вдруг. И сам пугается своих слов. — То есть наоборот: не останусь, а… провожу и уйду. Конечно. Я просто… — Тео. — М? — Дыши, — Грейнджер гладит его по щеке, и райские облака снова становятся ближе. Он выдыхает. Вдыхает. И опять. Как в воду глядел: эта девушка знает толк в основополагающих вещах. *** Сад утопает в белом, а на Грейнджер тот же белый сарафан, в котором она вчера лежала с ним на кровати. С тонкими бретельками. Да она сама как роза, чего уж. И как такая девушка согласилась погостить у него? У обладателя фамилии Нотт, у сына Пожирателя смерти. Ладно, Тео подумает об этом в другой раз. Они вышли прогуляться сразу после завтрака, минут двадцать назад, и всё это время Тео стоит на дорожке, выложенной старым камнем, и смотрит, как Грейнджер медленно идёт между кустами. Те выше человеческого роста, старые, разросшиеся, усыпанные цветами так густо, что зелени почти не видно. Они цветут здесь всегда. Тео помнит их с самого детства: зимой, когда сад заносит снегом, розы продолжают цвести — белое на белом. Магический сорт. Отец говорит, таких больше нигде нет. И Тео верит. — Ты рассказывал, их высаживала твоя мать? — спрашивает Грейнджер, не оборачиваясь. Она проводит пальцами по лепесткам осторожно, будто боится повредить. А Тео подходит ближе, останавливаясь в шаге от неё. — Да. Она ждёт продолжения: это слышится в её молчании. — Мамы нет уже больше десяти лет, — добавляет он тихо. — А розы всё цветут. — Она была сильной волшебницей, — заключает Грейнджер. Верно. Тео кивает. — Отец так говорит, а я плохо её помню. — Он проводит рукой по ближайшему кусту, срывает один цветок и крутит бутон в пальцах. — Мама любила этот дом. И я тоже часто тут бывал в детстве. Тео обводит взглядом сад. Старые яблони в дальнем углу, пруд, в котором лениво шевелятся карпы, да каменная скамья, где он в детстве читал книги, спрятавшись от родительского внимания. В этом доме из года в год не меняется ничего. Только вот рыжих полукниззлов с приплюснутой мордой и немигающими жёлтыми глазами до недавнего времени тут не было. Впрочем, пусть лазает по деревьям, это мелкая плата за такую гостью. — Тут тихо, — добавляет Тео. — Только один эльф следит за бытом. Остальное — само собой. — Эльф? — Грейнджер вскидывает голову, и в её голосе прорезается настороженный интерес. — У вас есть домовой эльф? Тео застывает: он узнаёт этот тон. Это тон «а ну-ка, Нотт, расскажи мне про условия содержания своего домашнего эльфа, и горе тебе, если что-то не так, исключу тебя из своей гражданской ассоциации без возможности подачи апелляции». — Один, — начинает он осторожно. В этом доме и правда один, ещё три в Нотт-мэноре, но этого он ей точно не расскажет. Не сейчас. — Её зовут Виспи. Она старая, очень старая, ещё мою бабушку помнит. — Тео вздыхает. Всё равно не вышло бы скрыть: кто-то же должен готовить им еду посложнее сегодняшних утренних тостов. — Я просил отца освободить её, честно. — И? — И он сказал, что это её выбор. Что она не хочет свободы. — Тео смотрит на розу в своей руке, на белые лепестки, почти прозрачные на свету. И продолжает: — Виспи очень боится одежды: если оставить старую мантию в кресле, она будет обходить его за милю. Один раз я забыл носок под ванной — так она не заходила туда три дня, пока домовик из соседнего поместья не пришёл и не убрал. Тео поднимает глаза на Грейнджер, которая молчит слишком долго. Смотрит на него строго, но это совсем не портит её вид в этом чудном сарафане. Вывод прост: тонкие бретельки на изящных плечах могут сгладить любую ситуацию. — Я не вру, она правда боится. Для Виспи одежда — знак того, что её выгнали и что она никому не нужна. Грейнджер всё ещё молчит. Её лицо — хмурое, как всегда, когда речь заходит о сложных и принципиальных для неё вещах. — Я пытался, — продолжает Тео, — говорил с отцом, предлагал переселить её куда-нибудь, где она будет свободна и при этом защищена. Но она не хочет уходить, потому что верит: этот дом — её дом. А мы — её семья. — И ты тоже в это веришь? — Я верю тому, что вижу, — говорит он. — Виспи улыбается и поёт, когда готовит. Она гладит мою мантию по вечерам, даже если я прошу этого не делать. И когда я приезжаю на каникулы, она встречает меня в прихожей и плачет от радости. Знаю, держать домовиков — это… неправильно. Знаю, что Добби хотел свободы. И он её получил, я рад за него. Но Виспи… — Виспи другая, — заканчивает за него Грейнджер. — Виспи другая, — кивает Тео. Она подходит ближе и кладёт руку ему на плечо. — Я не осуждаю тебя, Тео. Ты не можешь отвечать за весь магический мир. И за всех эльфов тоже. Ты можешь только делать то, что считаешь правильным, в тех обстоятельствах, в которых оказался. Они стоят в саду, среди белых роз, и её рука лежит на его плече. Тёплая. Прямо как вчера вечером. — Хочешь познакомиться с Виспи? — спрашивает Тео. В глазах Грейнджер — любопытство и осторожность. — Она не испугается? — Она будет счастлива. Она обожает гостей, а здесь их почти не бывает, разве что я приезжаю на каникулы. — Тогда давай. Познакомимся с твоей Виспи. Они идут по дорожке к дому, и белые розы тянутся за ними, касаясь сарафана Грейнджер и цепляясь за брюки Тео. — Тео. — М-м? — Спасибо. Что рассказал. Он смотрит на её блестящие на солнце кудри, на веснушки и на глаза, в которых сейчас нет ни капли той усталости, которую он видел в Хогвартсе. — Ты теперь моя девушка, — говорит он просто. — Я буду рассказывать тебе всё. Она улыбается и берёт его за руку. — Ты можешь оставить себе пару секретов, если что. Но не больше. *** Пруд в саду старый, замшелый, с водой тёмной от ила и времени. Карпы в нём живут с тех пор, как Тео себя помнит, — золотые, красные, пятнистые, толстые и ленивые. Всплывают к поверхности, только когда кто-то стоит на мостках, и разевают рты, требуя хлеба, хотя и без того сыты. Тео сидит на деревянном пирсе, свесив ноги в воду, и смотрит, как один из карпов — огромный, оранжево-белый, с дурацкими усами — тычется носом в его щиколотку. Скользко. Щекотно. — Они тебя любят, — замечает Грейнджер. Она стоит на мостке рядом, босиком, как и Тео. Кудри струятся по плечам, хотя несколько мокрых прядей прилипли к вискам. Вообще-то она только что купалась. Ну, если это можно так назвать. Вода в пруду прохладная даже в самый жаркий день, но она всё равно полезла. Сначала по щиколотку, потом по колено, а затем взвизгнула, когда карп ткнулся ей в ногу, и плюхнулась, распугав всю рыбу. Тео смотрел с мостков и улыбался. Как дурак, ну правда. Грейнджер вообще так себе влияет на его умственные способности. А как тут соображать, если она стоит перед ним и поправляет волосы, пока вода стекает по её плечам, по тонким бретелькам мокрого платья, по рукам и пальцам? Платье облепило её, став почти прозрачным, и Тео старается смотреть куда угодно, только не на неё. Но как же повезло, что оно белое. — Они не меня любят, — возражает он. — Они любят хлеб. Грейнджер смеётся. Садится рядом и тоже свешивает ноги в воду, прикрывая грудь руками. А жаль. Её ступни белые, почти светятся в тёмной воде. Карпы немедленно подплывают к ней и кружат рядом. — Ой, — она дёргает ногой, — щекотно! — Привыкай. Они теперь твои. — Мои? — Ты искупалась в их пруду, а значит, принята в стаю. Это очень почётно — карпы помнят своих. Вон тот, с пятном на боку, живёт здесь двадцать три года. Он старше нас с тобой. — Двадцать три года в одном пруду, — задумчиво говорит Гермиона. — Это же целая жизнь. — Карпья жизнь, — соглашается Тео. — Но, судя по морде, он доволен. Они сидят рядом, свесив ноги в тёмную воду, и карпы трутся об их щиколотки, требуя внимания и хлеба. — Знаешь, — говорит Грейнджер, — я никогда раньше не купалась в пруду. У моих родителей дом с садом, но там только газон и цветы. И вообще, в маггловских прудах купаться нельзя. Там тина, бактерии и утки. — Утки — это опасно? — Они щиплются. А здесь, — продолжает она, — здесь можно. Вода чистая. Карпы добрые. И даже тина какая-то… правильная. — Магическая тина, — важно кивает Тео. На что Грейнджер пихает его плечом. — Не смейся. — Я серьёзно. В этой тине живут магические микроорганизмы. Они питаются сомнениями и производят уверенность. — Тео. — Что? — Ты несёшь чушь. — Спроси у карпов, они подтвердят. Грейнджер смотрит на карпов, карпы смотрят на неё. Огромный оранжево-белый, тот самый, который старше Тео, разевает рот и тычется в её ногу. — Он согласен, — смеётся Грейнджер. — Говорю же. Повисает тишина — хорошая, тёплая, как этот вечер. Карпы плещутся, гоняясь друг за другом, а из дома доносится слабый запах ужина — Виспи готовит что-то вкусное. — Спасибо, что пригласил. Тео поворачивает голову. — Ты уже говорила. Вчера. — И спасибо, что показал мне всё это. Что… — она замолкает, ища слова. — Что просто есть. — Я всегда буду, — говорит он просто. Грейнджер чуть улыбается, одними уголками губ. Потом отводит взгляд, смотря на карпов. — Тот, с пятном, — говорит она. — Ему правда двадцать три года? И он всё это время живёт здесь? — Да. Сначала с другими карпами, потом один, потом снова с другими. Они меняются, а он остаётся. — Как ты, — тихо говорит она. Тео замирает. — Как я? Она пожимает плечом, не глядя на него. — Ты тоже остаёшься. Этот дом, этот сад, этот пруд — они часть тебя. Ты всегда сюда возвращаешься. Даже когда в Хогвартсе всё… сложно. Тео смотрит на неё, долго и пристально. — Теперь я буду возвращаться сюда не один. Она поворачивает голову, встречая его взгляд. — Правда? — Правда. Их лица близко. Очень близко. Он чувствует запах воды, тины и её — какой-то особенный, только ей присущий. Но тут карп с пятном снова тычется в ногу Грейнджер, она вздрагивает, и момент немного смазывается. — Он меня преследует, — улыбается она. — Он тебя одобряет. Это важно — получить одобрение старшего карпа. — И что теперь? Будем советоваться с ним перед важными решениями? — Обязательно. Он мудр. Прожил двадцать три года в пруду — это тебе не шутки. Грейнджер запрокидывает голову, и её смех разлетается над водой, пугая мелких карпов, но большой, с пятном, только довольно шевелит усами. А Тео смотрит на неё и думает, что это, наверное, самый лучший вечер в его жизни. — Хочешь искупаться? — спрашивает он. — Сейчас? — Почему нет? Солнце садится, вода тёплая, карпы ждут. Составим им компанию? Грейнджер встаёт и поправляет мокрое платье, которое всё равно не спасти. — Тогда догоняй. И прыгает в воду. Брызги летят во все стороны. Карпы разбегаются кто куда, большой с пятном возмущённо бьёт хвостом. Вода смыкается над ней, а потом она выныривает, фыркает, отбрасывает с лица мокрые волосы. — Холодно! — кричит она. — Очень холодно! Тео прыгает следом и выныривает рядом с ней. Грейнджер плещет в него водой: он закрывается рукой, но поздно — мокрый уже по уши. — Ты дурак, Нотт, — говорит она, но глаза сияют. — Твоя вина. Ты меня заразила. — Чем это? — Авантюризмом. Смелостью. И желанием прыгать в пруды на закате. Вода вокруг них тёмная, но её лицо освещено последними лучами солнца. — Это плохо? — спрашивает она тихо. — Это лучшее, что со мной было. Она подплывает ближе, так, что их лица разделяет какая-то пара дюймов. — Тот карп на нас смотрит, — сообщает Грейнджер. Тео поворачивает голову. Огромный оранжево-белый с пятном торчит из воды в паре шагов и внимательно наблюдает за ними. — Ему интересно, — говорит Тео. — Он никогда не видел, чтобы в его пруду влюблялись. — Мы влюбляемся? — А ты как думаешь? Она смотрит на него долго. Очень долго. А потом кивает: — Думаю, да. Наклоняясь, Тео целует её. Вода вокруг них, кажется, согрелась, а карп одобрительно шевелит усами. *** Они лежат на кровати: как вчера, как позавчера, как всю эту бесконечную неделю. Тео на спине, руки за головой, смотрит в потолок. Грейнджер рядом, на боку, подперев щеку рукой, смотрит на него. За окном — ночь. Тишина стоит такая, что вроде бы слышно, как в саду осыпаются лепестки роз. Но это только кажется, наверное. — Гарри рассказывал, что на кладбище был твой отец, — шепчет Грейнджер. Голос ровный: как-никак она констатирует факт, который знает уже несколько недель, но только сейчас решается произнести вслух. — Был, — говорит он и кивает. Один раз. Коротко. — Почему? Тео молчит так долго, что ветер за окном успевает стихнуть, а луна — сдвинуться по небу минимум на дюйм. Смотрит в потолок, на лепнину в виде цветов. В детстве он думал, что их можно оживить одним взмахом палочки. А может, и правда можно, не проверял же. — Если бы не пришёл, — отвечает он наконец, — то кого-то из нас могли бы убить. Меня или отца. Грейнджер не двигается и не отводит взгляд, разве что дыхание становится чуть глубже. — Объясни, — просит она. Почти приказывает даже, но Тео и не против. Он закрывает глаза. — Тёмный Лорд призвал своих. Всех, кто носит метку. Мой отец носит. Ему приказали — и он пошёл. Это не был выбор. — Разве он не мог отказаться? — Мог, — соглашается Тео. — И тогда его убили бы на за неповиновение. А потом, возможно, пришли бы за мной. Чтобы показать остальным: никто не смеет ослушаться. Он открывает глаза и снова смотрит в потолок: лепестки и листья собраны в узоры. Такое излишество, тьфу. — Папа пошёл, чтобы защитить меня. Чтобы Тёмный Лорд не обратил на меня внимания. Чтобы я остался в стороне. — В стороне, — эхом повторяет Грейнджер. — Да. Я не ношу метку, потому что мне ещё нет семнадцати. Отец сделал всё, чтобы меня не трогали. Чтобы я мог… — он замолкает, ищет слова. — Чтобы я мог выбирать сам. Её рука ложится на его грудь. — Ты не он, — говорит она тихо. — Я знаю. — Ты не в ответе за его выборы. — Я знаю. — Но ты боишься, что я буду тебя судить. — Боюсь, — признаётся Тео. — Каждый день. Приподнявшись на локте, Грейнджер нависает над ним. Её волосы падают ему на лицо и щекочут похлеще карпов. Куда приятнее карпов. — Слушай меня, Теодор Нотт. Я не сужу тебя за твоего отца. Я не сужу тебя за его выборы. Я не сужу тебя за метку, которой у тебя нет, и за поступки, которых ты не совершал. — Она проводит пальцем по его скуле и по линии подбородка. — Ты тот, кто узнал мою тайну на третьем курсе и никому не разболтал. Ты тот, кто подкармливал Косолапуса, когда я валилась с ног от усталости. Ты тот, кто пригласил меня на бал первым. Тот, кто познакомился с моими родителями и не сбежал. Тот, кто пригласил меня сюда, показал мне розы, карпов и свою Виспи. Она наклоняется ниже: их лица в дюйме друг от друга. — Показал, — эхом реагирует Тео. — Ты — это ты, — шепчет Грейнджер. — И я выбрала тебя. Не твоего отца, не твою семью. Тебя. — Гермиона… — Что? — Я тебя люблю. Слова вылетают раньше, чем он успевает их остановить. Глупые, неловкие, слишком прямые. Он не планировал, не готовился и уж точно не репетировал, как то приглашение на бал. А стоило бы. — Я знаю, — Грейнджер улыбается. — Знаешь? — Дурак. Ну конечно, знаю. — Она целует его — невесомо, едва касаясь. И шепчет в его губы: — Я тоже тебя люблю. Тоже. За окном — ночь. В саду — белые розы. В пруду — глупые карпы, которым нет дела до людских драм. На заднем дворе точно охотится рыжий монстр. А Гермиона Грейнджер целует Тео в его постели. Блеск.