уже не хорни

—Дорогая, не упади,—заботливый тон мужчины следовал за каждым шагом маленькой девочки,—Если ты упадаешь и заплачешь, то я заплачу тоже, а мне бы не хотелось плакать перед твоей мамой. На лбу мужчины уже начинают залегать еле видные морщины, которые, казалось бы, должны были прибавить в возрасте, но они лишь улучшают и без того прекрасный внешний вид. Глаза всё ещё не утратили своего живого блеска и, кажется, этот блеск становится ещё ярче, когда лазурная синева встречается с таким любимым янтарем.  —Аякс, не беспокойся ты так,- женщина, сидевшая на плетеном кресле-качалке, улыбнулась, наблюдая за тем, как молодой отец, словно курица с яйцом гоняется за дочерью.—Она уже и тебя обгонит,—чуть хихикнула Люмин, прикрывая рот тоненькой ручкой.  Аякс глянул на улыбающуюся жену и улыбнулся, отвлекаясь от дочери, которая уже убежала от отца, шурша чуть мокрой от прошедшего дождя травой. Люмин тихо посмеивалась. Её смех был похож на пение маленькой птички, спрятавшейся в густой листве и наполняющей сад умиротворяющей мелодией. Она указывала пальцем на убежавшую дочь, а Тарталья, еле сумевший оторваться взглядом от Люмин, глянул туда, куда она указывала.  —Я же говорила, что она тебя обгонит,— два круглых глаза по-лисьи сузились и глянули на подорвавшегося мужа.  —Доча, стой!- слишком поздно крикнул Тарталья, и девочка упала на мокрую от росы траву.—Ну-ну, иди сюда.  Аякс поднял девочку на руки и мягко поцеловал в пухлые щечки, пока в блестящих глазах девочки начинают скапливаться драгоценные слезинки. Где-то сзади маленькая ладошка Люмин легла на плечо мужчины, совершая поглаживающие движения.  —Тише милая, нигде не болит?—женщина взяла из рук мужа дочь, мельком заметила обеспокоенный взгляд лазурных глаз.—Со мной всё хорошо, не о чем беспокоиться,—наглая ложь, Аякс знает, какая румяная—совсем не как сейчас— у Люмин кожа, знает, что хватка у неё уверенная, хоть и такая нежная и ласковая, не такая: хрупкая и дрожащая.  —Люмин,—Аякс также знает, когда Люмин врет ему, но на презренный взгляд Чайлда она лишь улыбается, всегда улыбается.  Аякс помнит, как после рождения дочери Люмин не просыпалась несколько суток, помнит, как она лежала в реанимации с прозрачными нитями капельницы и пищащим кардиографом. Помнит, как, кажется, впервые в жизни ощутил страх за кого-то. А когда назвали диагноз: порок сердца, и вовсе почувствовал, будто что-то вырвали из груди, что-то очень важное.  —Тебе нельзя поднимать тяжести,— смотрит, как маленькие ножки снова мнут траву.  Люмин тихо, почти незаметно, вздохнула отпуская дочь куда-то гулять по траве. Она взглянула в глаза мужа, не понимая, чья боль сильнее: её или Аякса. И ей так чертовски жаль, что заставляет волноваться Тарталью, на лбу которого с каждым днем прибавляется морщин.  Люмин помнит непривычно обеспокоенные глаза мужа, который сжимал её руку, пока та приходила в себя среди белых стен и прозрачных капельниц. Помнит, как винила себя за дрожь в его руках и синяки под глазами. Помнит чувство безысходности, когда назвали диагноз.  Они оба всегда будут помнить и винить себя, так или иначе, но это неважно, когда они видели как их дочь в говорила первое слово, первый раз самостоятельно встала на ноги и в первый раз прибежала в их объятия. Эти воспоминания, словно острый солнечный луч, разрезали муть.  —Аякс,—Люмин ухватилась пальчиками за воротник футболки и потянула на себя, втягивая мужчину в поцелуй,—если ты не перестанешь волноваться обо мне, то превратишься изюм,— Люмин улыбнулась, а Чайлд не смог сопротивляться и улыбнулся тоже.