Часть 1

— Я не подчинюсь, тебе придётся убить меня. Бездыханное тело. Бездыханное, умершее — твердит тёмная сторона в такт мысли. Вейдер повторяет её про себя словно мантру, упуская ощущение реальности. «Нет, нет, нет». Гул в голове давно стих, связь на другом конце померкла. Ситх коснулся света. Он не обжёг его, а мягко прошёлся по ладони, завлекая за собой. Свет играл в глазах мальчика, свет спрятался в его русых волосах, Люк сам был светом. Люк был мёртв. — Какая жалость, — наигранно тянет Сидиус приближаясь. — Такой ценой расплатиться за грубую ошибку. Затем медленно подходит к юноше и, даже не пытаясь состроить огорчение, с поднятой головой осматривает его, ищет следы собственного триумфа. Вейдер уверен, жестокая победоносная сила прямо сейчас течёт по свежим шрамам и задерживается на ожогах. Император не жалел молний для наказания и настоящей пытки. — Я его предупреждал, — хрипло смеётся тот, — мятеж ныне подавлен, а он… погиб, — выдержав паузу, сделал акцент на последнем слове и погано улыбнулся. «Я не желал этого…» Он сам запустил это, сам привёл мальчика на верную смерть, сам подставил его под сокрушительную силу своего хозяина — мальчика, который, вероятно, родился с предназначением спасти отца от тьмы. Вейдер не остановился, не одумался, не переступил через себя, просчитался. Ему было настолько страшно восстать против императора, что предпочёл противостоять жизни собственного ребёнка. Свет так сложно разжечь, но так легко погасить. «Люк, сын мой…» Он с беспокойством смотрит на того, кто заслуживает исключительно восхищённых взглядов. И вдруг Сидиус хладнокровно избавляется от трупа, толкая его в реактор. Энакин впервые невольно зажмуривается: он даже не смог нормально похоронить Люка. . . . Он возвращается в барокамеру и снимает маску, но легче дышать не становится. В груди колет, а боль сковывает всё тело, вьётся вокруг шеи и безжалостно давит. Яд грозит выплескаться наружу вместе с криком; и Энакин кричит, надрывается и заставляет Силу сжимать стены. Полный отчаяния он падает на кресло, опирается локтями о колени и роняет голову в руки. Он виновен, виновен во всём. — Что я теперь должен делать? — беззвучно произносит он, не надеясь на ответ. Малейшее воспоминание ошпаривающе пробегается по глазам, а из горла вырывается слабый всхлип. Он не может продолжать существовать. Все надежды, за которые он и так уставал цепляться, были утеряны. Печальный постулат, заключающийся в том, что он не был достоин прощения. Вейдер ждёт день, два, три, когда к нему явится призрак Люка. Светлый образ мальчика прекратил появляться во снах, хотя мужчина потерял значение слова «сны». Однако каждый день он встречает в угнетающей тишине. Он больше не мог выносить этого. . . . Энакин послушно шёл за зовом жара и бушующего ветра. Шёпот безмолвного неба в объятиях тьмы словно гипнотизирует его. Стены замка устрашающе возвышаются над обрывом и ближе подталкивают к краю. На языке застыло одно слово: «Мустафар». Планета, на которой Дарт Вейдер когда-то обрёл жизнь, заберёт её назад. Рубиновая пыль оседает на костюме и на глазницах маски: в последние минуты жизни Энакин вспоминает Люка, свои чувства, когда только впервые узнал о нём. «Прости меня». Полностью поглощённому виной, ему хотелось сказать намного больше, сделать всё, что только было в его силах. Голова вновь заболела, звуки слились во что-то единое неразборчивое. Он делает шаг, и мир гаснет. . . . . Вокруг темнота. Первое, что чувствует Энакин, невероятную лёгкость даже в самых скованных движениях. Осознаёт, что он свободен от костюма. Мгновенно в нос забивается запах гнили и чего-то сожжённого. Мужчина пытается встать, но попытка оборачивается провалом. Он поворачивает ладони тыльной стороной и с ужасом уставился на оголённые протезы. Сам того не понимая, стремительно поднимается и падает, от удара выплёвывает скопившиеся во рту кровяные сгустки. У него не было ног. «Мустафар». От повсеместной темноты начинает кружиться голова, но Энакин лишь беспомощно лежит. «Безысходность». Он не может плакать. Он потерял счёт времени. Он находится в чём-то похуже ада и ожидает неизвестного, и кажется, что даже оно никогда не настанет. Руки обжигает. Фантомная боль? Энакин разворачивает сложенные ладони и жмурится: кончиков пальцев едва касается крохотный световой шар, похожий на звезду. Чем ближе ситх приближался к нему, тем сильнее ощущался свет, его лучи, проникающие в самый мрак. Люк. Он прикрывает глаза и слабо фокусируется на огоньке. Отныне ему некуда спешить. «Ты пришёл…»