Часть вторая. Музыка.

      Тьма была страшной. Тьма причиняла жуткую боль. Вокруг не было совсем ничего, кроме темноты. Она пульсировала в его глазах, проникала в его нос и уши, заливалась туда, как вода. Когда не можешь ничего видеть, обычно кажется, что мир разом исчез и теперь вокруг лишь одна пустота. Но Джерри знал, что это не так.       Вокруг была лишь тьма.       И тьма была не просто темнотой. Тьма была существом, страшным монстром, какой обычно есть только в жутких сказках. Джерри всегда казалось, что монстры из сказок и страшилок более реальны. Они обладают руками и ногами, головой или несколькими головами, глазами, которые смотрят на героя с ненавистью и желанием убить, ртом со страшным оскалом. Они живые существа, которых можно увидеть, услышать, ощутить.       В реальности монстры оказались соединенными в одного, самого жуткого и ужасающего. Они оказались бесконечной тьмой. У тьмы не было ни рук, ни ног, ни головы, и всё же она была существом.       Которое было повсюду в этом мире.       Джерри попытался сделать шаг, но шагнул лишь дальше во тьму. Попытался нашарить хоть что-нибудь вокруг, однако руки натыкались лишь на холодную темноту. Вокруг не было ничего, кроме неё.       И тогда Джерри, открыв рот и захлебываясь тьмой и собственным ужасом, закричал.

***

— Эрик, а где Джерри?       Эрик залез под очки и потёр правый глаз пальцем, затем поднял голову и посмотрел на Фиону. Она выглядела обеспокоенной. Эрик посмотрел вокруг, словно думал, что Фиона просто не заметила его сына, однако Джерри и правда не оказалось рядом. — Не знаю… — медленно проговорил Эрик. Нехорошее предчувствие закралось ему в душу, однако он постарался отогнать плохие мысли прочь. — Может быть, ушёл в уборную? — Может быть, но его нет уже минут двадцать, не меньше, — проговорила Фиона.       Эрик постарался подавить новый приступ паники. Всё хорошо. Скорее всего, Джерри забрёл дальше в архивы и спрятался там, читая файлы. Ничего страшного не произошло, и с ним всё в порядке.       Но откуда-то он точно знал, что ничего не порядке. И оттуда же он точно знал, где искать своего сына. — Скорее всего, забрёл в архивы, — сказал Эрик как можно спокойнее.       Резко поднявшись с места, Эрик направился к выходу. В голове мелькнула мысль, что это совсем не сходится с его словами об архивам. Он зачем-то постарался идти медленнее, ровным шагом, чтобы не напугать Фиону, хотя это было бессмысленно: они оба уже были напуганы. Однако когда он начал подниматься по лестнице, сверху раздался жуткий крик. Сердце Эрика совершило кульбит, и он тут же сорвался с места и помчался наверх, перепрыгивая через три ступеньки.       Это кричал Джерри. Это точно был он.       Не раздумывая, Эрик кинулся в хранилище артефактов. Дверь оказалась открыта, и в помещении горел свет. Эрик ворвался туда и моментально увидел Джерри.       Его сын стоял, согнувшись и обхватив свой живот, как будто его сейчас вырвет. Он задыхался, дышал через рот судорожно, словно ему не хватало воздуха. — Джерри! Что случилось?! — Пап! Я не вижу, я ничего не вижу!       Эрик подбежал к сыну и рухнул перед ним на колени, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Что случилось, Джерри?! Что ты трогал?! — Я…! Пап, я не вижу, я ничего не вижу! Папа, помоги! Пожалуйста, помоги мне! — Почему ты ничего не видишь?! Джерри! Скажи мне!       Джерри поднял голову, чтобы посмотреть на него, и Эрик отпрянул от ужаса.       Глаза у Джерри были чёрными. Полностью чёрными. Такими чёрными, что Эрик увидел собственное отражение в них. И от глаз по всему лицу шли чёрные разводы. Будто пролитые чернила, они расползались всё дальше и дальше, но текли не вниз, как должны были бы, а наверх. К макушке. Пытались поглотить Джерри целиком.       Погрузить его во тьму.       Эрик не думал. Он вообще ни о чём тогда не мог думать. Просто встал и огляделся, ища, какой артефакт мог так повлиять. Взгляд упал на зеркало, которое обычно было закрыто тканью. Это оно.       Первым порывом было сломать артефакт к чертям. Однако в голове мелькнул один из многочисленных советов жены.       «С Сущностями можно сражаться только противоположностями»       Это артефакт Тьмы, точно. Больше ничто не могло забрать зрение, погрузить человека в темноту. Тьма — это противоположность света.       Но вокруг горели лампы. Неужели этого недостаточно? Эрик огляделся, ища артефакт, который был бы связан со светом. Таких поблизости не было, да и у него не было времени их искать.       Рука сама собой нырнула в карман и нащупала зажигалку. Он бросил курить, когда они с женой только узнали о ребёнке, но зажигалку носил с собой. Иногда полезно иметь карманный огонь. Эрик вытащил зажигалку и чиркнул кресалом, а затем поднёс к зеркалу, действуя по наитию. Зеркало дрогнуло, подёрнулось рябью, какой подёргивается воздух вокруг костра. И Эрик внезапно с ужасом ощутил, как его руку засасывает внутрь.       Его кулак с зажигалкой врезался в гладкую поверхность, словно таран, и в то же мгновение время вновь пошло. Осколки полетели во все стороны, и Эрик, не удержав равновесие, упал на пол вместе с зеркалом. Страшный грохот — такой, от которого, чудилось, заложило уши. Эрик ощутил жуткую боль в руках и на щеке, увидел кровь на осколках, но даже не задумался об этом. Он перевернулся — тело почему-то плохо слушалось — и посмотрел на Джерри. — Джерри! — Пап!       Чёрные разводы отступали, всасывались в глаза его сына, словно какая-то сила втягивала их обратно. На их месте оставались белые полосы, точно когда-то давно там были раны, которые давно затянулись и превратились в шрамы. Они были едва видными и обещали пропасть через некоторое время. И постепенно глаза Джерри прояснились, вновь стали голубыми, такими чудными.       Эрик едва не расплакался от облегчения. Он коротко всхлипнул, с трудом поднялся, морщась от боли в порезанной руке, сунул зажигалку в карман и, чуть прихрамывая, подошёл к Джерри. Его сын посмотрел на него широко раскрытыми глазами. — Папа… У тебя кровь идёт… — Пустяки, — Эрик снова рухнул перед Джерри на колени и притянул его к себе здоровой рукой, крепко обнимая. — Главное, что ты живой, малыш… Главное, что ты живой…

***

      Джерри прильнул к папе, стремясь сдержать дрожь. Он видел, он вновь видел. Он мог видеть. Оказывается, это был настоящий дар. Он никогда раньше не задумывался об этом, но теперь он был так счастлив, что он мог видеть. — Что здесь произошло? — раздался сухой и резкий голос.       Оторвавшись от папы, Джерри посмотрел в сторону входа и увидел Гертруду. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на всё так, словно была готова метать молнии. Джерри сглотнул. Ничего хорошего эта поза не предвещала. Мама так же стояла и смотрела на прошлой недели, когда его выгнали с урока. — Прошу прощения, Гертруда, — папа поднялся и притянул Джерри к себе, как бы закрывая его. Обычно мальчик протестовал против такого обращения, но теперь не стал. От этой страшной женщины хотелось спрятаться — ровно как и от мамы, когда она была в плохом расположении духа. — Артефакт активировался, пришлось принять меры. — Я вижу, — Гертруда вздёрнула бровь. — Ты уничтожил артефакт, Эрик. И всё потому, что твой сын зашёл сюда без разрешения и активировал его. Всё верно? — Да, — вздохнул папа. — Я не уследил за ним. Прошу прощения, Гертруда, этого больше… — Этого больше что? Не повторится? Конечно, не повторится, потому что артефакт уничтожен, — резко сказала Робинсон. — Уничтожен, и скорее всего, навсегда. Мы не знаем, сможем ли мы вообще его восстановить! Это был важный артефакт, который мы могли бы изучать ещё долгие годы, а теперь он уничтожен, и всё из-за тебя, Эрик!       Папа вздрогнул. Джерри внезапно ощутил, как резко изменилась атмосфера в комнате. Ему хотелось сказать что-нибудь, как-то остановить всё это, но он побоялся попасть в перекрёстный огонь. — Гертруда, — как-то внезапно тихо сказал папа, — Мой сын мог погибнуть. Он мог умереть. Я сделал то, что нужно, чтобы спасти его. И мне абсолютно насрать, насколько важен был этот артефакт.       Джерри вообще впервые слышал, чтобы папа выражался. Выражалась обычно мама — и папа всё время мягко ругал её, считая, что их сын может начать повторять за ней плохие слова. Джерри, конечно, повторял плохие слова, но не за мамой, а за одноклассниками. Там хотя бы были приличные плохие слова.       То, что папа сказал такое слово, значило лишь одно: папа ужасно, ужасно злится. И на его пути лучше не вставать.       Очевидно, Гертруда тоже поняла этого, потому что она замолчала и просто уставилась на папу. Эрик уставился на неё в ответ — взъерошенный, окровавленный, со злыми глазами и стиснутыми зубами. Джерри ощутил, как хватка папы на его плече стала намного сильнее. Ему стоило больших усилий не поморщиться: не хотелось привлекать лишнее внимание.       Лишь теперь, когда страх ослепнуть немного утих, Джерри осознал, что именно он виноват в том, что всё это произошло. — Я буду вычитать из твоей зарплаты стоимость этого артефакта, — резко сказала Гертруда. Последнее слово, конечно, должно было быть за ней. — На здоровье, — бросил Эрик. Его хватка на плече Джерри стала ещё сильнее, и мальчик подумал, что скоро там будут синяки. — Не думаю, что у зеркала в принципе есть рыночная цена, по которой его можно оценить, Гертруда, — раздался мягкий глубокий голос.       Из-за спины Гертруды появился полноватый мужчина с седыми волосами и в сером пиджаке. Джерри до этого ни разу не встречал его, однако вспомнил рассказы папы об этом человеке. Директор института, Джеймс Райт.       Директор остановился в дверях, подождал, пока все посмотрят на него, и продолжил всё тем же глубоким голосом, который, чудилось, проникал в сознание: — И не думаю, что это зеркало стало для нас такой большой потерей, чтобы вычислять его стоимость и вычитать её из зарплат наших сотрудников. Мы сейчас всё равно работаем над другим, верно, Гертруда? — Джеймс, — начала было Гертруда, однако Джеймс её прервал. — Правда, Гертруда, к чему нам эти распри? — он вскинул руки, слегка посмеиваясь. — Это могло произойти с каждым, несмотря на все меры предосторожности. Давайте просто порадуемся, что в этот раз всё закончилось хорошо.       Гертруда поджала губы, но кивнула. Джеймс повернулся к Джерри и Эрику. — Эрик, тебе надо в больницу. Пусть тебя осмотрят. И возьми выходной на завтра и оставшийся день сегодня. Сколько Мэри ещё будет в командировке? — Около двух недель, — проговорил папа сквозь зубы. Джерри подумал было, что папа всё ещё сердится, но взглянув на него, понял, что ему просто слишком больно. — А на сколько отменили занятия в школе? — На следующую неделю. — Думаю, на это время тебе лучше взять работу на дом, — сказал Джеймс. — Как ты понимаешь, мы не можем позволить себе рисковать слишком многими артефактами. — Спасибо, Джеймс, — папа улыбнулся, хотя и явно через силу.       Директор только кивнул и окинул комнату усталым взглядом: — Сюда стоит прислать уборщиков…       И все поняли, что разговор окончен. Джерри ощутил, как папа сжал его плечо вновь, и невольно вздрогнул. Он поднял голову, однако Эрик даже не посмотрел на него. — Пойдём, — тихо сказал он.       Они протиснулись мимо Гертруды и Джеймса и спустились обратно в архивы. Однако ни Джерри, ни Эрик уже не увидели, каким задумчивым взглядом проводил их Джеймс. Гертруда тоже посмотрела их вслед, затем повернулась к директору. — Ты думаешь о том же, о чём я? — На мальчике теперь метка Тьмы, — проговорил Джеймс. — Это ничего не значит, — сказала Гертруда, скрестив руки на груди. — Кроме того, что он необыкновенно удачлив и избежал ужасной смерти. — Да, верно… — всё так же задумчиво протянул Джеймс.       Завидев подозрительный взгляд Гертруды, он дёрнул головой и слегка ослабил галстук. — Пойду, вызову уборщиков. Опять расходы, опять расходы… — он покачал головой и удалился. Гертруда проводила его глазами, потом фыркнула и направилась в библиотеку. Пересекаться со своими коллегами сейчас у неё не было никакого желания.       Эрик и Джерри спустились в архивы. Джерри видел, как папа тяжело дышал и морщился, когда случайно задевал рукой перила, но ничего не сказал: просто побоялся, что тогда папа точно рассердится. Эрик же, казалось, совершенно не обращал на сына внимания. Он лишь с явным трудом открыл дверь и вошёл в архивы. Увидев их, Эмма и Фиона тут же вскочили со своих мест. — Эрик! Ты весь в крови! — воскликнула Эмма. — Что случилось? — спросила Фиона. Голос у неё внезапно стал по-старчески дребезжащим. — Ничего. Ничего не случилось, — ответил Эрик.       Джерри предпочёл опустить голову, чтобы ни с кем не встречаться взглядом. Ему было невыносимо стыдно за то, что всё так получилось. — Эрик, тебе надо в больницу, — услышал он голос Эммы. — Такое зашивать надо. — Я знаю. Знаю, — папе явно было не до советов коллег. — Тебе помочь? — Нет. Я справлюсь, — папа с силой втянул воздух, затем всё-таки пробормотал. — Спасибо, Эмма.       Джерри так и не поднял голову. Он не запомнил, как они с папой собрали вещи, как попрощались со всеми. Все воспоминания перекрыл жуткий стыд. Он не хотел, чтобы всё вот так получилось. Он лишь хотел посмотреть артефакты. И даже не хотел ничего трогать! Он не глупый, знает, как это опасно! Только всё равно всё вышло иначе.       По пути пришлось остановиться в больнице: кровь у папы так и не останавливалась. В итоге врач наложил три шва на руку и два на щёку и сказал по возможности не сильно тревожить раненые места. Папа лишь молча кивнул, а потом повёл Джерри из больницы. Впервые в жизни папа не рассыпался перед кем-то в благодарностях, не стал вежливо отвечать, а просто ушёл. Это пугало.       Дорогу домой Джерри тоже не запомнил. Он всё время старался смотреть куда угодно, но не папу, а тот его не заставлял. И всю дорогу они молчали, что было куда невыносимее. Это мама обычно начинала игнорировать Джерри, когда сильно злилась на него и пыталась не сорваться. Папа же всегда старался поговорить с ним, объяснить, что он сделал не так. А теперь он просто молчал, и это лишь больше пугало мальчика.       Распахнув дверь в квартиру, папа прошёл внутрь, стянул туфли и кинул их куда-то на полку. Резкий звук заставил Джерри вздрогнуть. Он стянул свои кеды и осторожно поставил их рядом с мамиными туфлями. Сейчас почему-то хотелось, чтобы она как можно скорее вернулась из командировки. Мама бы, наверное, их похвалила за то, как они справились с артефактом, а потом непременно выузнала бы у папы реакцию Гертруды. По какой-то причине она её недолюбливала, хотя сколько Джерри не спрашивал, она так и не сказала причины.       Из мыслей его вырвал голос папы: — Иди переодевайся. — Пап?.. — Джерри взглянул на него. — Не сейчас, Джерри, — как-то слишком устало сказал папа, дотрагиваясь до щеки и морщась.       Мальчик какое-то время помялся, потом проскользнул к себе. Он остановился за закрытой дверью, прислушиваясь. Было слышно, как папа сначала сходил в ванную, потом пошёл на кухню. Джерри услышал, как он налил себе стакан воды и залпом выпил его. Затем наступила тишина.       Джерри почему-то пришло в голову, что папе стало хуже, что он упал в обморок или что-то такое, и он, мигом переодевшись, выскользнул из комнаты проверить. Сердце стучало, пока мальчик шёл на кухню, и никак не хотело успокаиваться.       Однако папа обнаружился возле окна. Он стоял и смотрел на улицу невидящим взглядом. В руках у него была пачка сигарет — мама оставила на полке, когда уезжала. На миг Джерри подумал, что папа курит, однако папа не открыл пачку. Просто держал её, сжимая так крепко, что бумага помялась. — Пап?.. — позвал Джерри нерешительно.       Папа вздрогнул всем телом, потом повернулся и прошёл к столу, по-прежнему не глядя на сына. Сев и положив сигареты на стол, он подозвал Джерри к себе: — Иди-ка сюда. Пожалуйста.       Джерри молча подошёл и встал перед папой. Эрик наконец перевёл взгляд на него, и мальчик вздрогнул, увидев, какие усталые глаза у него были. — Джерри, скажи мне, зачем ты пошёл туда, малыш? — спросил папа как-то очень тихо.       Джерри тяжело сглотнул. Мама бы уже рвала и метала. А папа только говорил этим тихим, спокойным голосом. Мальчик не был уверен, что было хуже. — Мне хотелось посмотреть, — пробормотал Джерри. — Я не собирался ничего трогать, оно… само получилось.       Он не знал, как объяснить это всё. В его голове всё перепуталось, и Джерри уже не мог вспомнить, почему вообще задел то злополучное зеркало. — Ты же знал, что там опасно, — устало сказал папа. — Или думал, что обойдётся? Что даже не зная элементарных правил безопасности по работе в комнате артефактов, ты ни с чем страшным не столкнёшься? — Я же не собирался ничего трогать… — Как ты видишь, необязательно даже трогать. Иногда достаточно посмотреть, — резко сказал папа.       Джерри прикусил внутреннюю сторону щеки так, что она хрустнула. Звук был противный, особенно потому что раздался изнутри его головы, и мальчик поморщился. — Но ничего страшного не произошло… — пробормотал он и тут же понял, что это неправда. Произошло. Папа поранился из-за него. — Ты мог умереть, — всё тем же резким голосом сказал папа. Казалось, он напрочь забыл про раны. — Джерри, ты хоть понимаешь, что произошло? Ты мог умереть!       Слушать это было невыносимо, и Джерри, не сдержавшись, ляпнул: — Но ведь не умер же! — Слава Богу, — перебил его папа. — Но это не значит, что всё обойдется в следующий раз.       Джерри честно пытался сдержаться. Но у него будто само вырвалось: — Маме ты так же говоришь? — Мама взрослый человек, — отрезал папа. — Она сама принимает решения и осознаёт риски. А ты ребёнок, который ещё не понимает опасности. — Я не ребёнок! — вспылил Джерри. — Я тоже так считал, — ответил папа совершенно спокойным голосом. — Но ты сегодня доказал мне обратное.       Джерри сжал кулаки, пытаясь не раздражаться. Он, конечно, понимал, что виноват, но отказывался слушать эти лекции. Он был уже взрослым, он тоже мог оценивать риски! Ни к чему ему эти проповеди! — Я не…! — Я уже это слышал, — прервал его папа — впрочем, очень мягким тоном. — И я тебе уже сказал, что сегодня ты повёл себя как любопытный малыш, а не как взрослый человек, который понимает опасность артефактов. — Это была случайность! — Да. Только то, что ты там вообще оказался, случайностью явно не было.       Джерри открыл было рот, чтобы снова начать спорить, сказать хоть что-нибудь в своё оправдание, однако папа внезапно взял его за предплечье и притянул чуть ближе. — Иногда мне кажется, Мэри права, — пробормотал он. Казалось, он обращается сразу и к себе, и к Джерри. — Повлиять на тебя можно только так.       Прежде чем мальчик успел вообще хоть что-то понять, папа поднял здоровую руку и легонько шлёпнул его. Совсем легонько, это едва ли можно было назвать хлопком. Но Джерри вздрогнул от неожиданности, а потом уставился на папу. — Пап! — Я сказал тебе, что мы пойдём смотреть всё в обед. Неужели так сложно было дождаться?       Ещё один хлопок. Джерри слегка пошатнулся и едва не упал прямо на папу. Эрик удержал его и, вновь поставив его перед собой, шлёпнул ещё раз. — Нет, разумеется, надо лезть во все опасные места на свете! Даже зная, на что способны артефакты!       И новый хлопок. Было совсем не больно, но Джерри ощутил, как щёки начала заливать краска смущения и стыда. Мало того, что его шлёпают, как маленького, так ещё и так, что папа ему при этом в лицо смотрит! В прошлый раз он хотя бы перекинул Джерри через колени, и мальчик мог не смотреть на отца во время наказания. А теперь он вынужден смотреть папе в глаза, пока он его шлёпает. Это неправильно! — Пап! — Из-за тебя, к тому же, пришлось уничтожить артефакт, который был добыт таким трудом! — папа снова шлёпнул его. — А всё потому, что ты не думаешь о последствиях!       И ещё один хлопок. Кожа начала зудеть — совсем тихо, едва-едва. Так она обычно зудела после одного маминого шлепка. Джерри сжал кулаки, потом попытался выбраться из папиной хватки — впрочем, аккуратно, чтобы не причинить папе боли, потому что держал он его раненой рукой. — Хватит! — Нет, не хватит, — папа вновь притянул его к себе, опять отвешивая шлепок. — Если ты прав, Джерри, и ты уже не ребёнок, может, пора начать думать о последствиях?       И ещё один хлопок. Джерри качнулся вперёд, упёрся рукой папе в плечо, опустил голову, пытаясь хотя бы как-то сбежать от реальности. Он просто не мог смотреть отцу в глаза. Не тогда, когда папа его вот так шлёпает. Это унизительно, это обидно. — Посмотри на меня, Джерри.       Он не поднял голову, и тогда папа снова шлёпнул его. Возможно, ещё пару месяцев назад Джерри последовал бы указаниям, особенно после шлепка, но теперь он лишь ниже опустил голову, из вредности не слушаясь. Не будет он слушаться, смотреть туда, куда его заставляют. Не будет.       С мамой такой номер не прокатил бы. Мама бы просто продолжила шлёпать его, пока от боли он не был бы уже на всё согласен. Но папа лишь вздохнул, отвесил ему ещё несколько шлепков — видимо, для ровного счета — и отпустил. Джерри тут же рванулся назад, чуть не упал, однако удержался и с ненавистью уставился в пол. — Джерри…       Мальчик стиснул зубы, сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев и ногти впились в ладони, потом развернулся и кинулся к себе в комнату. Он не слышал, звал ли его папа, но даже если звал, Джерри не вернулся бы.       В комнате мальчик захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Сердце стучало, и лицо горело от стыда и гнева. Пониже спины было немного тепло — напоминание, что его отшлёпали. Джерри сжал кулаки, стараясь не думать об этом. Невыносимо было даже вспоминать об наказании.       Ему хотелось отвлечься. Хотелось убежать куда-нибудь от всего, хотелось просто исчезнуть из этого мира. Однако сбежать сейчас казалось нереальным. Папа был на кухне, он бы услышал, если бы Джерри попытался уйти из дома. Наверняка остановил бы его. Разговаривать с отцом сейчас не было никакого желания.       Взгляд упал на гитару, прислонённую к стене. Джерри уже хорошо играл некоторые песни и вообще любил музыку. Она была спасением, его побегом, его криком, когда он не мог орать. Правда, он никогда не играл при родителях — и на то было много причин. Часто его песни были чересчур взрослыми, с матами и прочими вещами. К тому же это было громко, а папа не любил громкую музыку. Мама порой включала металл на всю катушку — и это была одна из немногих причин, по которой родители ругались.       А ещё… Джерри никогда в жизни не признался бы себе, что стеснялся показывать кому-то свои навыки.       Но сейчас ему было плевать на всё это. Хотелось лишь сбежать. И Джерри, подойдя к гитаре, взял её в руки. Легонько провёл по струнам — раздалось едва слышное звучание инструмента. Он закрыл глаза, вспоминая ноты.       Музыка полилась сама по себе — поначалу спокойная, мелодичная. Он не любил мелодичную музыку, терпеть не мог все эти популярные песни про любовь и прочие сопли. Но эта… эта звучала иначе.       Она была про любовь, Джерри понимал это. Но в тот момент, когда он впервые услышал её, он понял, что она была совсем непохожей на другие. Это была любовь с первого взгляда, с первого звучания, с первой ноты. Джерри до сих пор помнил, как судорожно бегал и искал ноты везде, где только можно, — так сильно хотелось сыграть. Наконец нашёл у какого-то полулегального продавца-подростка потрепанную тетрадку с музыкой, которую тот записал на слух, и тут же купил, даже не думая о цене. Мама тогда его чуть не прибила — они были не слишком богатыми и не могли позволить себе тратить столько денег. Джерри было плевать. Он был счастлив получить ноты этой чудесной песни.       Он выучил её за неделю, занимаясь всего по несколько минут, пока мама была в магазине, а папа на работе. Приходя со школы, бросал портфель и тут же садился за инструмент. Играл и играл, пока не слышал, что в двери поворачивается ключ. Потом за домашней работой стучал по столу, вспоминая ритм. За ужином проигрывал ноты в голове.       Он жил этой музыкой.       И сейчас она стала его спасением. Джерри стал тихонько наигрывать мелодию, едва задевая гитарные струны. Ему не хотелось, чтобы папа услышал, как он играет — наполовину потому, что смущался, наполовину потому, что не хотел с ним сейчас разговаривать. Но песня рвалась из гитары, она требовала звука, требовала громкости.       Как и он сам. Сейчас Джерри как никогда хотелось кричать. Ему очень часто хотелось кричать. Когда учителя отчитывали его, когда мама ругалась на него, когда папа мягко упрекал его в чём-то. Ему хотелось кричать им в лицо, кричать так, чтобы стало страшно им, а не ему. Хотелось орать так, чтобы все внутренности вылетали из его тела, чтобы кровь хлестала повсюду, чтобы он больше не чувствовал этого всепоглощающего гнева.       Порой Джерри хотелось подойти к краю здания и прыгнуть. Он никогда не хотел умереть, но ему хотелось сделать что-то из ряда вон выходящее. Просто чтобы выпустить наружу этот непонятный, пугающий его самого гнев на весь мир.       Вместо этого спасительного прыжка он кричал. Не в лицо людям, конечно, как ему хотелось. Он кричал в музыке. Когда оставался один, начинал играть и петь. Пение, тихое, едва слышное, постепенно набирало обороты, и вот он уже кричал, срывая голос, заставляя гортань дрожать, а трахею вибрировать. Кричал до хрипа, до боли в горле, до тошноты. — At the end of the world Or the last thing I see You are never coming home, never coming home, Could I? Should I? And all thing that you never ever told me And all the smiles that are ever gonna haunt me!..       Пальцы горели от постоянного нажатия на струны. Волосы прилипли ко лбу — он весь вспотел. В глазах стояла тьма. Не та тьма, которая хотела забрать его тогда, в хранилище артефактов, а та, которая всегда была в нём. Она пульсировала перед его глазами, заливалась в горло, и он кричал и кричал, выплескивая её. Кричал, его не начало тошнить, пока не стало так дурно, что он начал задыхаться.       Небольшая пауза. И проигрыш.       Джерри обожал этот проигрыш. Во время него солист пел и кричал — так, словно из его груди вырвали сердце. И Джерри всегда повторял за ним. Это была самая сложная часть в плане игры, но самая лёгкая в плане пения. Потому что кричать ему хотелось всегда.       Он не думал больше о том зеркале, которое задел совершенно случайно. Не думал о том, как папа унизительно отшлёпал его, заставив смотреть ему в лицо. Не думал о маме, которой вечно не было, потому что он уже достаточно взрослый и не нуждается в ней, а значит, она может путешествовать и заниматься своими тупыми книгами. Не думал ни о стыде, ни о вине, ни о гневе. Он просто играл, и пел, и кричал так, словно это из его груди вырвали сердце.       Когда наконец последняя нота была сыграна, Джерри замер с поднятой гитарой, тяжело дыша. По лицу и по вискам тёк пот, волосы прилипли к шее и плечам, заставляя его ещё больше потеть. Горло горело от постоянного крика и пения. Пальцы дрожали от напряжения. Его тошнило от надрывного пения и тяжёлой игры.       Но ещё никогда он не чувствовал себя счастливее. — Полегчало? — услышал он голос.       Джерри едва не выронил гитару. Опустив голову, он уставился на папу, который стоял в дверном проёме. За это время Эрик, как оказалось, переоделся, однако выглядел по-прежнему усталым и помятым. Как давно он здесь стоял? — Ты слышал? — спросил Джерри и понял, что это был самый глупый вопрос, какой только можно было задать. Конечно, слышал. Он орал так, что весь дом дрожал.       Но папа не стал над ним смеяться. Просто кивнул так, словно ничего такого в этом вопросе не было. — Да.       Джерри опустил гитару, чувствуя, как дрожат руки. Инструмент был довольно тяжёлым, играть слишком долго на весу было плохой идеей. — Ты хорошо играешь, — нарушил молчание папа. — И поёшь. Мне понравилось.       «Я не для тебя это делал», — хотел сказать Джерри, но почему-то не сказал. — Пойди сегодня что-то не так, и ты уже не пел бы, — сказал папа.       Он сказал это совершенно спокойным голосом, словно говорил о погоде или о чём-то таком, но Джерри ощутил, как волосы у него на голове встали дыбом. — Ты бы умер, — продолжал папа. — И это была бы мучительная смерть. Не смотри на меня так — ты сам мне говорил, что уже взрослый. Вот, пожалуйста, взрослый разговор.       Джерри сглотнул, ничего не понимая. Он постарался не двигаться. Казалось, сделай он хоть одно движение, и нарушится этот хрупкий баланс, который возник между ними сейчас. — Ты бы умер, Джерри, — проговорил папа. — Понимаешь? Умер. И это не просто что-то далёкое и нереальное. Ты знаешь, что все мы смертны, но тебе кажется, что смерть — это то, что происходит с другими, а с тобой не произойдёт никогда. Так вот знай, что это не так. Ты тоже можешь умереть.       Папа поднял руку и провёл ладонью по лицу. Лишь сейчас Джерри увидел, что его била сильная дрожь. — А я… я так боюсь, что однажды это ты никогда больше не придёшь домой.       Джерри вздрогнул, опустил взгляд на гитару. Та песня была про возлюбленную героя песни, которая умерла. «Ты больше никогда не придёшь домой». Даже если наступит конец света, даже если он сам умрёт… она всё равно никогда больше не придёт домой. Потому что её больше нет.       И с ним могло быть так же. Он тоже мог просто умереть. И тогда Джерри больше никогда не пришёл бы домой. Потому что его бы не было.       Он не думал. Просто не мог больше ни о чём думать. Поставив гитару возле стены, Джерри сделал пару быстрых шагов и замер возле папы, словно наткнулся на невидимую стену. Что-то мешало ему просто подойти и… — Иди сюда, — папа раскрыл руки.       Джерри тут же упал в объятия, прижимаясь к папе. Зарылся носом в его футболку, обхватил его руками, вжался в его тепло так, словно это был последний раз, когда он его обнимал. Вдохнул так сильно, как только мог, вдохнул больным горлом, и внутри осел запах пыли и папиной пены для бритья. — Тшш… Тише, тише… — папа мягко погладил его по спине здоровой рукой.       Джерри зажмурился, стараясь запомнить это ощущение. Большие папины руки, которые, казалось, могли защитить от всего мира…       Они постояли так немного. Сколько? Пять минут? Десять? Полчаса? Папа гладил его по спине и иногда целовал в макушку, и Джерри чувствовал, как они оба дрожат. Постепенно дрожь утихла, слёзы, бурлившие у самых глаз, ушли обратно внутрь. Джерри успокоился достаточно, чтобы заговорить.       Ему хотелось извиниться, хотелось сказать, что ему очень жаль, что всё так получилось. Что он будет осторожнее и всегда будет слушаться папу. Но вместо этого у него вырвалось совершенно другое. — Прости, что тебе пришлось уничтожить артефакт из-за меня.       Джерри услышал, как папа тяжело вздохнул, потом ощутил, как он чуть наклонил голову и уткнулся носом в его волосы. Рука, гладившая его по спине, замерла, а потом крепко обняла его — так, что Джерри едва смог вздохнуть. — Я уничтожил бы тысячу артефактов, если бы надо было спасти тебя, Джерри. — Но, — говорить это было несусветной глупостью, мальчик понимал это, но почему-то никак не мог остановиться, — но ведь он наверняка был очень ценным, и… — Джерри, ты — самое ценное для меня. Мой самый дорогой артефакт, моё сокровище, — папа невесело усмехнулся. — Ты и твоя мама — самое дорогое, что у меня есть. Я наказал тебя, потому что очень испугался за тебя, а не потому, что из-за тебя пришлось уничтожить артефакт. Я… я не могу даже представить, как буду жить, если с тобой что-то случится.       Джерри рвано вздохнул, потом закрыл глаза и уткнулся носом в папину ключицу вновь. Его переполняло какое-то странное-горькое чувство, которое было таким тёплым, что он едва мог дышать. — Я буду осторожен, пап. И я… я больше не буду… так делать.       Сказав это, Джерри ощутил себя глупо. Ну что за фраза маленького ребёнка! Он словно всё тот же пятилетний малыш, который ушёл с площадки один, без разрешения родителей и потерялся, напугав всех. Наверняка папа сейчас посмеётся над ним.       Но Эрик не посмеялся. Он лишь мягко улыбнулся, потом наклонился и поцеловал его в макушку в который раз. — Я верю тебе, малыш. Верю.       И, наверное, впервые за этот день Джерри не обиделся на это «малыш». Он глубоко вздохнул, потом выдохнул, ощущая, как всё напряжение выходит из него, и вновь крепко обнял папу. А затем пообещал себе в следующий раз быть как можно осторожнее.       Потому что он хочет возвращаться домой.