Четвёртый неудавшийся

      Инкубов ввалился в купе, как и полагает тактичному сотруднику, через пятнадцать минут и тридцать пять секунд, но всё равно краем глаза заметил и сбитую юбку своего директора, и криво повязанный поверх смятого воротника галстук её заместителя по науке.       — У вас минута, — совершенно по-змеиному прошипела Кира, — чего вы хотели в такой поздний час?!       Инкубов очаровательно улыбнулся.       — Вообще-то, я просто шел мимо и учуял странное сочетание боли и удовольствия за вашей дверью, и хотел предупредить, что при таком исходе процент одновременного выхода на состояние предоргазменного плато сокращается, — он покосился на покрасневшую от ожога ладонь Киврина, — но, раз уж вы открыли, и всё, кажется, хорошо и без моего участия, я бы хотел рассказать о том, что успел раскопать в документации, пока вы… кхм… были заняты.       Кира, красная, как рак, борясь одновременно с гневом и смущением, старалась, конечно, слушать, что ей рассказывал с совершенно невозмутимым лицом невозможный маг-соблазнитель, но из всего обилия его объяснений, от которых её очень ловко отвлекали осторожно поглаживающие её под столом пальцы заместителя по науке, Кира поняла лишь одно: подобный разлом в скале, который обнаружили чародеи-отпускники, уже несколько раз происходил на Крымском полуострове. После первого такого происшествия Крым как раз отошел во владение Российской империи — турецкие войска, занимавшие побережье, оказались просто небоеспособны из-за внезапного любовного настроения. После второго в Ласточкином гнезде, занимаемом царской семьей, случилось некое событие, описанное в дневниках некоторых из участников как «сладострастное помешательство», в результате которого при дворе был построен дополнительный домик для детей — все родившиеся спустя десять месяцев после этого «помешательства» младенцы в дворец не помещались.       — Нам стоит ожидать самых необъяснимых явлений, — серьезно проговорил Инкубов, — магия этого места, судя по всему, созвучна с моей, так что я постараюсь составлять карту собственных ощущений после каждого дня работы. И я настоятельно рекомендую разбить лагерь на безопасном расстоянии от этой аномалии. Километрах в трёх. Это вполне достаточная дистанция.       — Хорошо, Валентин Яковлевич, я обязательно обдумаю ваши слова, но утром, — выдохнула Кира, — если у вас всё, вы не могли бы….       — Конечно-конечно, — масляно улыбнулся Инкубов, — не буду отнимать ваши силы и время… тем более, что, судя по всему, их у вас обоих хватит как раз до утра. Раза на три, думаю… Нет, на четыре!       И скрылся с ласковой улыбкой за дверью купе, увернувшись от брошенного в него подстаканника.       — Между прочим, — промурлыкал Киврин, зарываясь носом в шею все еще раздраженной, но подрагивающей от каждого его движения жены, — мне кажется, стоит проверить точность его подсчетов…       И потянулся было губами к вожделенной ямочке меж женских ключиц, но Кира остановила его нервным тычком.       — Я ничего не буду проверять, пока не умоюсь перед сном!       Она встала, полная решимости, но, уже дойдя до двери, обернулась с хитрым взглядом на мужа:       — Не хочешь составить мне компанию? Вряд ли кого-то смутит то, что директор и её заместитель вместе стоят в очереди в уборную.

***

      Валентин Инкубов не знал, куда себя деть: все его существо, облаченное в поздний час, естественно, в весьма непрезентабельные футболку и спортивные штаны, сжалось и передернулось судорогой, так как в коридоре, который должен был по всем его предположениям оказаться к полуночи пустым, примерно в таком же виде стояла практикантка из его лаборатории.       Марина даже в ночном костюме — дурацком полосатом свитере и широких брюках, да с резинкой на голубоватых волосах — была непередаваемо прекрасна и… совершенно недосягаема.       Инкубов закусил губу. Единственная женщина, которая вызывала в нём интерес, не могла попасть под его чары — русалки, точно также имевшие дар соблазнения, к инкубовой магии были резистентны.       Да он и не хотел бы ни к чему склонять ее так, через магию. Марина ему нравилась, и в том, чтобы просто затащить её в постель, для Инкубова — что удивляло его самого — не было совершенно никакого смысла.       Смысл был бы в том, чтобы видеть её постепенно теплеющий взгляд, касаться робко её ладоней, гладить её волосы и позволять доверчиво прижиматься к себе в объятиях.       Но, к собственному разочарованию, Инкубов весьма рационально понимал, что всему этому сбыться было не суждено.       Несмотря на всю свою пикантную магию, внешне он был человеком субтильным, невысоким и с лицом, что называется, смазанным. С толпой смешаться — как раз плюнуть.       Без чар соблазнения в нём — как ему самому казалось — не было ничего интересного.        — Не спится, Мариночка? — улыбнулся он, борясь со смущением.       Русалка от звука его голоса дернулась, подпрыгнула на месте и вдруг нервно затеребила кончик своей голубой чёлки.       — Не привыкла засыпать под шум колес, Валентин Яковлевич, — она скосила взгляд, будто пыталась избежать того, чтобы смотреть на заведующего лабораторией прямо.       В человеческом обличье Марина была достаточно миниатюрна, чтобы постоянно смотреть на людей снизу вверх, но Инкубов был с ней почти одного роста, и то, что его глаза — очаровательно смешливые, окруженные тонкой сеточкой трогательных морщинок, — были вровень с её, почему-то вселяло в нее странный трепет.       Впрочем, трепет в нее вселял Валентин Инкубов полностью.        Потому что она — рыба безмозглая, худшая из дочерей своих родителей — вместо того, чтобы тренировать свои русалочьи чары на простых смертных мужчинах, умудрилась, перейдя из отдела времени на практику в лабораторию вспомогательных медтехнологий, как глупая школьница, втрескаться в руководителя этой самой лаборатории по уши.       Да, Инкубов не был красавцем — да кому они были нужны, эти красавцы? Марина таких еще в школе как орешки щелкала.       На её жизненном пути — еще очень коротком, но красочном — пока что встретились только два человека, не попавших под ее русалочьи чары.       Один был заместителем директора Шемаханской по науке (и по совместительству, как узнала Марина, предприняв робкую попытку соблазнения, мужем вышеупомянутого директора).        Вторым был непосредственно товарищ Инкубов.       И если к первому Марина испытывала влечение лишь по той простой причине, что мужчина этот — тоже субтильный и обаятельный — принадлежал женщине, которая её восхищала (Кира Шемаханская все еще была Марининым кумиром похлеще модных зарубежных певцов), то ко второму — к Валентину Инкубову — Марина прикипела всем сердцем.       Вот и получалось, что вкус у нее — у потомственной русалки! — был предсказуемым и смешным: худенькие невысокие мужчины с теплыми смеющимися глазами.       Мужчины, которым на нее саму было совершенно плевать.       — Вы, наверное, скучаете по морю? — улыбнулся Инкубов, не спеша уходить.       Марина зябко повела плечами (свитер был худосочный, «на рыбьем меху», как пошутила сама Шемаханская, встретив Марину в этом свитере прошлой ночью на том же месте).       — Да, иногда не хватает его шума. Мне с ним спокойнее…       Инкубов подошёл ближе.       — Что ж, жаль, что Китежград в таком случае достали из воды. Вы были бы как дома.       — О, нет, совершенно не жаль! — воскликнула с нервной улыбкой Марина и снова поежилась, — Вам бы тогда пришлось столкнуться с моей истинной сутью. А это, поверьте, зрелище не для слабонервных!       Она обхватила себя руками.       Сама мысль о том, что её — покрытую чешуей и жесткими роговыми плавниками нежить — однажды увидит этот милый чародей, вводила её в совершенно первобытный ужас.       Инкубов хотел было что-то сказать, но будто испугался собственных слов. Как будто собирался выдать что-что, что имело бы слишком большой вес для такой сумбурной беседы.       — Спокойной ночи, Мариночка, — он вновь скосил глаза и прошел дальше, вглубь вагона, и Марина вдруг ощутила, как плечи её обнимает что-то теплое.       «Милый Валентин Яковлевич, сотворил согревающие чары, — подумала она с грустной улыбкой, — как он заботится о своих сотрудниках… Он слишком хороший. Слишком… не для меня».

***

      Это было смешно до колик и одновременно очень возбуждающе — стоять, как дурак, упершись спиной в умывальник, с приспущенными штанами, и зажимать самому себе измазанный зубной пастой рот рукой, потому что чей-то совершенно не знакомый с пристойностью змеиный язык обвязывался вокруг острого возбуждения морскими узлами.       Не сказать, что поездная уборная располагала к романтике — она вообще ни к чему не располагала, кроме как к желанию сбежать из нее побыстрее, но Кира, отчаянно надраивавшая индийским зубным порошком с ментолом свои ядовитые клыки, вдруг решила, что один из тех «разов», что им за ночь предсказал Инкубов, она должна взять в свои руки — точнее, в рот — именно в этом самом месте.       Вот и стоял теперь Иван Степанович, едва зубную щетку до рта донесший, разморенный и возбуждённый донельзя, стараясь не смотреть вниз, где его жена в сбитом платье на коленях упражнялась в гибкости, чтобы не закончить слишком быстро эту сладостную пытку.        — Кира, умоляю… — простонал он, зарываясь рукой против своей воли в растрёпанные рыжие волосы и притягивая ведьму непроизвольно ближе, — давай дойдем до купе… я же… я же сейчас…       Он застонал несдержанно, кусая себя за щеку, и вдруг где-то на той самой границе «плато», о которой Инкубов с таким знанием дела вещал с двадцать минут назад, услышал чей-то недовольный голос.       — Вы там совсем ахренели что ли, черти?! Нашли где еб… сношаться, етить вашу налево! Сортир-то общественный! Пошли вон!       И тут же за голосом — ощутимый удар ладонью в дверь уборной.       Кира где-то внизу зашипела совсем по-змеиному, но остановиться даже не подумала.       Киврин зажмурился, в последний раз ощутив на коже горячее дыхание вперемешку с холодящим эффектом ментолового порошка, непроизвольно толкнулся, излившись со сдавленным рыком в чужую щеку, а когда вновь открыл глаза, Кира как ни в чём ни бывало застегивала на нём брюки.       Стук по ту сторону двери не прекращался.        — Сейчас нас будут бить, — хихикнула совсем по-девчоночьи она и в контраст к своему легкомысленному тону выпустила змеиные клыки.       Киврин устало усмехнулся.       — Давай я попробую решить вопрос переговорами? Ну, для начала.        И открыл дверь, собираясь тут же кинуться к нервному попутчику с объяснениями, но тот, кто тарабанил в дверь, как сумасшедший, вдруг заключил его, опешившего, в объятия, и заголосил на ухо:       — Ванюшка? Киврин?! Вот так сюрприз! Ты что тут делаешь? Точнее, вижу я, что ты тут делаешь, конечно, времени зря не теряешь… Доброго вечера, барышня!       Кира от фривольного обращения поморщилась, утирая уголок рта, а Киврин, отстранившись, смотрел во все глаза на странное видение: перед ним, словно и не проходило всех этих лет, стоял его университетский знакомый — Володька. Вернее сказать, не просто знакомый, а друг почти сердечный, а не совсем университетский — пока Киврин грыз гранит науки в прославленном МГУ, Володя заканчивал театральный институт. И, как мог Киврин судить по вырезкам из газет, за прошедшие годы из шебутного мальчишки превратился в весьма известного артиста, который не только сцену самого модного столичного авангардного театра покорил, но и эстрадную нишу, прочно вписав своё имя в линию самых прослушиваемых отечественных бардов.        — Володька! — неверяще произнес Киврин, хватая друга то за плечи, то за ладони, будто не веря, что он и впрямь живой, — Вот так встреча! Я тебя сто лет не видел!       И тут же, опомнившись, отступил в сторону, открывая вид на высокую женщину за своей спиной.        — Познакомься, это жена моя, Кира… Анатольевна. Директор НУИНУ. Слышал, наверное? Магический НИИ.       — Это ты про директора под конец добавил, чтоб я лишнего не ляпнул? — усмехнулся Володя, с интересом разглядывая и змеиные глаза, и не спрятавшиеся до конца за губы острые клыки жены своего друга, — рад, очень рад знакомству, Кира… просто Кира? Или всё-таки Анатольевна?       Он пристально всмотрелся в уголок женского рта, все еще лоснящегося от телесной жидкости, но по злому блеску змеиных глаз понял, что шутить новая знакомая не любит.        — Начнём с «Анатольевны», — хмыкнула Кира, выходя вперёд и мягко подталкивая Киврина в коридор, — мы тут, кажется, место заняли. Вы проходите. Терпеть вредно для мужского здоровья.       Володя фыркнул, глядя, как покачиваются от мерного хода вагона узкие женские бедра, шепнул восторженно в лицо поровнявшемуся с ним Киврину что-то вроде «ну и стервоза!», а вслух громче произнёс:       — А вы заходите в «гости», поболтаем! Я в пятом купе! Время всё равно еще «детское»!       И Кира, взглянув на щенячий взгляд мужа, поняла, что Инкубов, чёрт его дери, был всё-таки неправ.       Все его предсказания об умопомрачительных четырёх заходах вдребезги разбились о внезапно поднятую юношескую дружбу.