...

Холод в помещении вокруг был иным. Он был субстанцией — тяжёлой, сырой, липкой. Он обволакивал, поднимался по голеням, заполнял собой пространство между рёбер, вытесняя последние крохи тепла, оставшиеся в лёгких. Холод пробирал до самой сути — до той сердцевины, где обычно живёт дрожь. Но там было пусто. Он знал, что должно быть холодно, но внутри было лишь густое отчужденное онемение. На лице человека странно безразличное выражение. Его взгляд медленно скользит по груде тел, лежащих перед ним. Обезображенные, обнажённые, переплетённые в немом хороводе конечностей. Но он не видел людей. Он видел формы— бледные, синие, лиловые пятна на фоне всепоглощающей тьмы. Не смотря на собственное равнодушие нечто заставляет его вжаться пальцами в холодный металл автомата. Он не спешит. Осматривает. Подходит ближе. Ботинок упирается в бок белёсого тела. Он надавливает, не резко, а с методичным, почти ленивым приложением силы. Тело с тихим, влажным звуком податливо отделяется от пола, переворачивается, и падает на спину. Глаза, обращённые к сводам подвала кажутся вымытыми, печальными лужами, обращёнными в пустоту. Рельеф темноты не меняется. Он видит как его дыхание на мгновение зависает в воздухе бледным облаком, а затем растворяется в общей сырости. Это был единственный след, который он здесь оставлял. И тот был обречён на исчезновение... Внезапно он замер. Время не сжалось — оно растворилось. Всё, что осталось — это пятно бледной кожи и его собственные, но искажённые черты, лежащие в луже тени, выделяясь среди общей внушительной массы. Мужчина присел на корточки, положив автомат на пол. Взял лицо трупа за подбородок. Он повертел голову из стороны в сторону. Потом встал. Поставил ногу на горло. Поднял автомат, нацелившись в лицо. В свой собственный остекленевший взгляд. Первый выстрел был одиночным. Чётким, как точка в конце предложения. Пуля ударила в переносицу, и лицо внизу сложилось, как маска из мягкого материала, нос исчез в тёмной воронке. Второй выстрел — в рот. Затем третий, четвёртый — уже без счёта, но не в ярости, а с методичной дотошностью, стирая черты, превращая знакомое в абстракцию. Когда он остановился, от лица осталось лишь неопределённое пятно. Да, так лучше. Так правильно. У этого нечто на полу теперь не было его лица. Теперь они были разные...