Акт 9

Адам медленно выныривает из сна, как из-под тёплого пухового одеяла. В лицо бьют лучи солнечного света, но радости он не чувствует. Ему больше нравится дождь или погода перед грозой — когда воздух трещит от напряжения и пахнет озоном. Он мельком смотрит на лунный календарь. С бумаги на него смотрит ярко-красный тревожный кружок вокруг сегодняшней даты. Его день рождения. Просто факт. Раньше это была волшебная дата: отец отпрашивается с работы пораньше, чтобы присутствовать за одним столом, поздравить сына. Однако после того, как Адаму исполняется двадцать, традиция канула в лету. Последние дни рождения он не празднует — не может сидеть напротив матери, которая пытается успокоить его словами: «Он просто задерживается», «Скоро будет», «Ты же не маленький». Адам лишь опускает голову, соглашается, понимая: отцу просто всё равно. Он откидывает одеяло, садится на край кровати. Рога привычно упираются в спинку — за годы он научился садиться так, чтобы не задевать, но сегодня промахивается. Больно. Или не больно? Он уже не разбирает, где физическая боль, а где та, что внутри — липкая, тягучая, как сироп, который не смыть. Рога не гудят. Адам проводит по ним рукой, ощущая ещё детский пушок. Он так и не сходит, хотя должен был уже уступить место гладкой роговой пластине. Мама говорит, это из-за позднего появления; отец — из-за нежелания брать ответственность; а психолог… к психологу Адам ещё не ходит. Из кухни доносится запах блинчиков с корицей и травяного чая. Мать помнит. Она всегда помнит. И от этого становится только хуже — её любовь как пластырь на переломе: вроде и держит, а кости всё равно срастаются криво. Адам переодевается: мягкий бежевый кашемировый свитер, светлые джинсы с цепочкой на левой стороне. На рога надевает украшение — серебряную росу, которая сверкает и звенит при каждом движении. Его дарят на двадцать шесть лет как символ взрослости. Адам смотрит на себя в зеркало и понимает, что в этом образе напоминает Анри. Интересно, хоть кто-то, кроме матери, помнит о его дне рождения? На тумбочке жужжит телефон. Адам берёт трубку, не глядя на экран — и так знает, от кого. «С днём рождения, сынок. Вечером освобожусь — заеду. Нужно поговорить. Это важно». Отец не пишет «поздравляю». Не пишет «люблю». Только «поговорить» и «важно». Как подчинённому. Как пешке, которую передвинули на нужную клетку. Адам сбрасывает телефон на кровать и подходит к окну. Солнце светит по-прежнему ярко, но ему кажется, что оно издевается. Он проводит рукой по лицу, ощущая утреннюю щетину, и вспоминает, как в детстве мать гладит его между рогов и шепчет: «Ты у меня самый хороший». А отец стоит в дверях с тортом и улыбается — той редкой улыбкой, которую Адам потом не видит много лет. Он глубоко вздыхает и идёт на кухню. Блинчики пахнут корицей — тёплые, пряные, сладкие, от них хочется закрыть глаза. Но еда встаёт комом. Мать улыбается, увидев его, и Адам заставляет себя улыбнуться в ответ. Телефон снова вибрирует. Адам лениво переворачивает его экраном вверх. Сообщение от Станислава. На лице Адама расплывается улыбка. На аватарке — пшеничные волосы, голубые глаза, мощные руки, покрытые татуировками. Он знает: общаться с журналистами Александра Верницкого нельзя, опасно, странно. Но ничего не может с собой поделать. Они разговариваются на балу в мэрии. Адам с напарником стоят в охране, Станислав снимает. Он подходит первым — говорит, что в его деревне такого не видели. Адам отвечает, что не любит шумные места: от толпы начинают гудеть рога. Станислав отдаёт камеру коллеге и предлагает выйти в сад — там тише. Говорят о звёздах, о картах Таро, о деревне. Никто их не ищет. Никто не звонит. И в этом молчаливом «никто» есть что-то, заставляющее чувствовать себя не просто знакомыми, а почти родными. Когда бал кончается, они обмениваются номерами. Просто так. Без намёков. Адам смотрит на экран. Станислав пишет: «С днём рождения! Как дела?» Он хочет ответить сразу, но замирает. Пальцы зависают над клавиатурой. Мать ставит перед ним чашку с чаем и спрашивает: — Кто это? — Никто, — врёт Адам. — Спам. Он убирает телефон в карман и утыкается в тарелку. Но улыбка всё ещё теплится на губах. Работу, впрочем, сегодня никто не отменяет, поэтому Адам ест, хватает со стула свой рюкзак с вещами и выходит на улицу. Двор вымощен тёсаными плитами тёмно-серого сланца, в щелях между которыми пробивается мох — не обычный, а с серебристыми прожилками, похожими на застывшие молнии. Мох пахнет влажной землёй и чем-то сладковато-приторным, от чего у людей слегка кружится голова. В центре двора бьёт маленький фонтан. Вода в нём не прозрачная, а глубокого индиго, словно туда подмешали чернила. Струя взлетает вверх и рассыпается на тысячи капель, которые падают в чашу из чёрного базальта, вырезанную в форме раскрытой ладони. Внутри чаши, на дне, лежат камни — гладкие, окатанные, с выгравированными знаками зодиака. Это Адам сам выкладывает их туда, когда увлекается астрологией. Вода кажется живой: она не просто журчит, а тихо переговаривается, как старуха, ворчащая себе под нос. В солнечные дни по дну чаши скользят блики, похожие на маленьких серебряных рыбок. Вдоль стен растут кусты вереска и можжевельника — их запах смешивается с ароматом ночной фиалки. Над входной дверью висит пучок сушёных трав, перевязанный красной нитью — защита от нечистой силы, хотя в доме живёт демон. Сам Адам относится к этому с лёгкой иронией, но не трогает — мать повесила. В углу двора, под старой яблоней с кривыми ветвями, стоит скамейка. Её спинку украшает резьба в виде переплетённых рун и спиралей — работа отца. На скамейке всегда лежит потёртая шерстяная шаль, которую Адам накидывает на плечи, когда выходит курить под утро. Рядом с яблоней притулился маленький столик из корня, на нём — глиняная плошка с мелкими монетами и сухими лепестками роз: место для подношений домашним духам. Адам иногда кладёт туда конфеты или клочок своей шерсти, когда хочет загадать желание. Под самым потолком, натянутая на металлических прутьях, висит магическая сетка — ловец снов, сплетённый из паутины светлячков и конского волоса. Он лениво вращается на сквозняке, переливаясь лиловым и золотым. Адам делает его сам, когда учится в академии. По ночам в сетке запутываются кошмары, и она начинает тихо позванивать, как эоловы арфы. Из-за угла дома доносится приглушённый гул большого города, но здесь, во дворе, он кажется далёким, как воспоминание. Единственным постоянным шумом является тихое урчание старого кота, который любит спать на подоконнике кухни, свесив хвост вниз. Посередине двора между плит вделана медная решётка. Под ней — погреб, где отец хранит вино. На решётке всегда валяются опавшие листья яблони, и Адам любит подолгу стоять, слушая, как ветер гоняет их по металлу, создавая звук, похожий на далёкий шум прибоя. Возле ворот его дома уже стоит Станислав и приветливо машет. В руках у него небольшая коробка тёмно-синего цвета с золотым бантом. Адам сразу же бежит по вымощенной чёрным камнем дорожке и открывает железную дверь с резными рунами нескольких сильных защитных заклинаний. — С днём рождения, Адам. Я пришёл тебя лично поздравить, но совершенно забыл о том, что у вас тут блокирующие заклинания, — говорит Станислав, виновато потирая затылок. — Ничего страшного. Александр тебя отпустил? Или у тебя смена позже начинается? — спрашивает Адам, склонив голову в сторону, из-за чего роса на рогах звенит. — Саня перенёс съёмки на час дня, — говорит Станислав, отдавая Адаму подарок. — Саня? — растерянно спрашивает Адам, даже они так к Анри не имеют права обращаться. — Что там, не скажешь? — Ага, он просит между собой так его называть. А нам только в радость, если проще, — отвечает Станислав, пожимая плечами, а затем добавляет: — Открой — и узнаешь. Адам тянет за край золотой ленты. Красивый пышный бант медленно опадает и превращается в тонкую ровную ленту. Адам сначала неуверенно смотрит на Станислава, потом на коробку, после чего медленно её открывает. Там лежит кастомная колода карт с тремя кругами защиты, отталкивающим покрытием из немнущейся бумаги. Адам прикрывает рот рукой и смотрит то на Станислава, то на карты. — Ну что, нравится? — Стас… Они же столько стоят… Я не могу это принять! — говорит Адам, пытаясь отдать Станиславу подарок обратно. — Не беспокойся, зарплата в прошлом месяце покрыла все расходы. И вообще, отказы не принимаются! Стас улыбается — простой, открытой улыбкой. В голубых глазах сверкают искры. Он хлопает Адама по плечу, прижимает к себе одной рукой и треплет по волосам. Адам чувствует, как щёки теплеют от такого близкого контакта. Благо, Стас скоро отпускает. — Что нового на работе? Твой шеф, Анри, не вызывает к себе? — Станислав шагает по тропинке из чёрного песка мимо домов и заборов. — Нет. Только недавно некоего Франческо Легранта опрашивали. Очень странный эльф. Вышел из общины, ни с кем из эльфов не контактирует, и работа с деньгами для него важнее собственных сотрудников. У меня от него рога гудят, — бубнит под нос Адам. — Знаю его. Он огненным шаром запустил в мою камеру. Станислав пожимает плечами, будто это рядовая неприятность. Адам дёргает хвостом, потом медленно переводит взгляд на него, осматривая на предмет шрамов. Кроме уже имеющихся, ничего не видит. — Почему вы в полицию не обратились?! — Саня сказал не обращаться. Тем более он не целился в меня и заплатил за испорченную камеру, так что конфликт улажен. Правда, первые недели после инцидента Саня запретил его снимать — для безопасности сотрудников, — Станислав достаёт сигареты, закуривает на ходу. — Будешь? Адам смотрит на пачку с красноречивой надписью «Рак горла». Запах у этих сигарет резче, чем у тех, что курит его отец или Франческо, но при этом пряный. Адам не разбирается в табаке, но чувствует: крепкие. — Не, — качает он головой. — У меня рога от дыма тускнеют. Стас усмехается, выпускает клуб дыма в осеннее небо и шагает дальше. Адам равняется с ним, и они двигаются к остановке. Автобус, как всегда, опаздывает. Это уже не удивляет и даже не вызывает раздражения. Просто очередная деталь обычного рабочего дня. Адам искренне надеется, что сегодня трупов не будет. Ещё один взгляд, опустошённый ужасом, он не переживёт. Он и так каждый день видит такой же взгляд в зеркале — вместо своего лица, будто кто-то наложил поверх него чужой фильтр. Жуткая картина. Она не даёт спать: одни кошмары. Сначала были бумаги, в которых он тонет, потом расчленённые животные, а теперь — трупы. И непонятно, что хуже. Даже ловец снов перестаёт помогать, превратившись просто в предмет интерьера. — Пф, рога тускнеют. — Стас кивает на его голову. — Они у тебя тускнеют практически от всего. Я читал, что это указывает на то, что демон несчастен. Адам плотно сжимает губы. Спина натягивается, как струна, но он медленно выдыхает и рассеянно уставляется на подъезжающий автобус. Двери раздвигаются под зелёный свет подсветки. Они со Станиславом входят внутрь, платят водителю и садятся рядом на двойное место, обитое синей узорчатой тканью. Автобус мягко закрывает двери, трогается, слегка покачиваясь, вгоняя в дрёму. Адам достаёт из кармана колоду карт и начинает быстро тасовать. Классический утренний ритуал — чтобы подготовиться к новому дню. Карты никогда не врут, в отличие от существ. Он вытягивает три: Башня — разрушение старых устоев, Шут — насмешливый взгляд, и Звезда — надежда. Хоть что-то хорошее, хотя навряд ли разговор с отцом сулит что-то хорошее. — Что карты говорят? — Станислав перегибается через его плечо. Честно, Станислав в карты не особо верит — так же, как и в приметы. Для него мир прост и понятен. Даже дружба с демоном не колеблет его веру в то, что все предсказания, амулеты и приметы — пустышка. Сигилов на теле у него, в отличие от большинства магических существ, нет — что говорит о слабом ядре или нераскрытом потенциале. Станислав на это лишь пожимает плечами. Никакого сожаления не испытывает. — Ты же в это не веришь? — Адам усмехается. — Не верю. — Стас откидывается на спинку. — Но это не значит, что мне не интересно, что ты там себе нагадал. Адам молчит, потом тихо говорит: — Хоть кому-то интересно… Адам отворачивается к окну, опирается подбородком на руку и уставляется на проплывающий за стеклом город: железные деревья, светящиеся лужи магмы, серебряные кусты и демонов, которые деловито спешат по своим делам. Он им завидует. Им никто не указывает место, не порицает за гадание на картах, не смотрит как на помеху. Они могут быть кем угодно — их уважают, они могут показать хрупкий цветок своего «я» кому угодно. Адам так не умеет. Он боится каждую секунду обжечься об очередное существо. И когда кажется, что можно открыться, это существо тут же подпаливает лепестки зажигалкой. Вильгельм, пусть и пытается казаться добродушным, — наверняка его ненавидит. Терпит, потому что деваться некуда. Фридрих — просто ходячая педантичная машина без чувств. А Станислав… Станислав общается с ним, скорее всего, из жалости. Друзей за все свои годы Адам так и не наживает. — Ты чего замолчал? — голос Стаса возвращает его в реальность. — Ничего, — Адам вздыхает, убирает карты в карман и снова уставляется в окно. — Просто задумался. Стас ничего не говорит. Только кладёт ему на плечо широкую ладонь и сжимает — тепло, спокойно. Адам отводит плечо в сторону, отстраняясь от чужого прикосновения. Станислав кивает, мол, не сейчас. Возможно никогда. Адам плотно сжимает губы, думая о том, почему снова отстраняется, зачем снова убегает. Однако эта мысль быстро тает и на её место приходит другая. Холодная. Отстранённая. Та, которую он бы никогда себе не сказал. «Ты — позор. Ты не достоин ничего». Голос это даже скорее не говорит, а шепчет. Он впитывается в сознание, как опухоль, и разрастается, пуская метастазы по оставшемуся мозгу. Адам пытается его заткнуть, выставить барьер, убедить самого себя, что это не так. Но всё бесполезно. Собственный разум бунтует и выкрикивает оскорбления, которые бьют точно в цель: «Бесполезный идиот!», «Обуза!», «Клоун!», «Урод!». Хочется разбить себе голову. Медленно и методично биться о стену, пока сознание не поплывёт, а перед глазами не начнут летать звёзды. Но нельзя. Рядом Станислав и другие существа. Мало ли что они могут подумать. А может они уже смотрят на него? Адам судорожно оглядывается по сторонам. Пара демонов сидит и разговаривает между собой, кто-то сидит в телефоне, а девушка, стоящая ближе всего, пытается успокоить ребёнка в коляске. «Никто на тебя не смотрит, Адам. Успокойся», — говорит Адам мысленно сам себе, втыкая в уши наушники. Заглушить один шум другим — не самая лучшая идея. Кажется, прописная истина, которой следовать невозможно. Это всё равно, что пытаться сдвинуть валун с места, когда у тебя на кубик критическая единица. Но Адам всё равно продолжает в надежде, что голос затихнет. Но он только нарастает в его голове, давит на виски изнутри, после чего плавно расползается по всему головному мозгу. Звенит в каждой извилине. Эхом отбивается в ушах. Внутренний фильтр, которым Адам всегда руководствуется, сейчас трещит, как счётчик Гейгера, заставляя каждое слово застревать в своей мелкой сетке. — Адам, точно всё хорошо? Ты весь бледный. Может, стоит взять больничный? Если ты не можешь работать — не стоит себя пытать, — говорит Станислав, уже не пытаясь прикоснуться к Адаму. Адам растерянно смотрит на него. Он даже не знает, что пытается найти в голубых глазах. Может быть насмешку, может быть злорадство, а может подтверждение, что он сходит с ума. Однако Станислав выглядит искренне встревоженным и даже испуганным. Чувство вины от этого начинает распускать свои ярко-алые лепестки на его лице. Он снова заставил других волноваться за себя. «Ничтожество! Жалкий! Ты не заслуживаешь сожаления!» — говорит голос, становясь объёмнее. — Д-да, всё хорошо. Просто, эм, не выспался, — говорит Адам, накручивая на палец волосы. — Адам, ты не умеешь врать, — говорит Станислав. — Я не буду лезть к тебе в душу. Я просто хочу понять, чем могу тебе помочь. Но ты меня вечно отталкиваешь! Адам чуть отклоняется назад, прикрывает руками голову, сжимается в комок. Он ждёт удара. Минута. Две. Ничего не происходит. Он приоткрывает один глаз, потом второй. Станислав стоит перед ним — не злой, не раздражённый. Только разочарованный. Как будто Адам наносит ему ощутимый удар, хотя даже не шевелится. Адам хочет извиниться, но слова застревают в горле, а к глазам подступают слёзы. Он сглатывает, но звука не выходит. — Что ж, мне пора выходить. Удачи тебе. И ещё раз с днём рождения, — говорит Стас и треплет Адама по волосам между рогов, после чего выходит на улицу. Адам смотрит в спину Станислава, как он выходит из дверей и быстро идёт по мокрому асфальту, поправляя сумку с камерой на плече. Двери закрываются с резким хлопком, который он не слышит сквозь стену музыки из наушников. Фигура Станислава удаляется по мере ускорения автобуса, пока совсем не пропадает. Адам поворачивается к окну, смотрит в него как в зеркало и поправляет съехавшую росу на рогах. Он выходит на следующей остановке, зевая и воткнув наушники поглубже. В них играет какая-то медитация для людей — глупая и несуразная, но помогающая отвлечься. Потёртые кроссовки шаркают по земле. Роса тихо звенит, пока он подходит к участку, который в такую погоду напоминает склеп. Хотя он и в принципе всегда напоминает Адаму склеп для бумаг и горечи существ — от которой гудят рога. На входе он машет дежурному, который даже не поднимает глаза. Адам закатывает глаза и проходит внутрь. Голос в голове, который преследует его в автобусе, здесь стихает — будто боится этих стен. Возле кофемашины стоят двое. Один — с серой кожей, покрытой трещинами, и одним сломанным рогом. Азракор. Второй — с красной кожей и длинными волосами. Зарра. Они, как всегда, о чём-то спорят. Зарра вальяжно опирается локтем на автомат, Азракор стоит, скрестив руки на груди. — Да, кофе твой с пеплом — херня! А вот с огненными фруктами — самое то, — мечтательно говорит Зарра. — Ага, а потом страдать от ожога, — недовольно бурчит Азракор. — Ты просто ничего пить не умеешь! Приехал из своей Бездны! — Зарра наклоняется вперёд, потом переводит взгляд на Адама и расплывается в улыбке. — А вот и наш мелкий! Иди сюда! Адам не успевает даже воскликнуть, как Зарра одной рукой притягивает его к себе и начинает трепать по волосам. — Что, именинник, думал скрыться от нас? — спрашивает Зарра, отпуская его, и выглядит крайне довольной собой. — Ничего я не думал! — возмущается Адам, пытаясь поправить причёску. Но на губах уже теплится улыбка. — С днём рождения, мелкий, — говорит Азракор, коротко кивая. — Мы решили тут с Азракором тебе подарить этот… Как его? — Зарра поворачивается к нему за помощью. — Калимба, — говорит Азракор, пожимая плечами. — Откуда знаешь? — удивляется Зарра, протягивая Адаму круглый железный инструмент с палочками. — Название прочитал. — Не стоило, — смущаясь, говорит Адам. Он берёт калимбу, проводит пальцем по металлическим пластинам. Они отзываются тихим, чистым звоном. Адам уже прикидывает, куда её повесить в саду — чтобы дождевые капли играли на ней, как на струнах. — Стоило, — Зарра важно вскидывает палец. — Ты как бы уже достигаешь возраста зрелости! — Разве он не наступает в двадцать шесть? — уточняет Адам, пряча улыбку. — А на заборе хуй написано, — бурчит Азракор. — Но ты ж не веришь тому, что на заборе. Адам фыркает — неожиданно, громко, и сам удивляется этому звуку. Зарра смеётся, хлопает его по плечу. — Вот это наш мелкий! А то ходил как в воду опущенный. — Виля и Фидя на месте? — Какое там на месте, — машет рукой Зарра. — Фридрих играет по воскресеньям в церкви на органе, а Вильгельм на каком-то официальном мероприятии. Ты, собственно, зачем пришёл? Адам виновато опускает глаза в пол и начинает рисовать дуги на полу. Он и сам не понимает, зачем пришёл. Может, надеется, что коллеги поддержат. Может, думает, что если разговор с отцом перенесётся в более рабочую плоскость, то станет легче говорить. Хотя никогда не было легче. Это всё равно что вправлять вывих — быстро и невыносимо больно. Зарра понимающе хлопает его по плечу — так, что он кашляет. — Значит, будешь сегодня с нами. А то таскают тебя по трупам и ритуальным убийствам, доводят до истерик. А у нас бомжи, алкаши и нарколыги. Романтика, — говорит Зарра, уперев руки в бока. — А откуда вы знаете, что убийства ритуальные? — спрашивает Адам. — Так это ж карты твои показали, — пожимает плечами Азракор. — Ну и рога гудят возле них. Эти ж людишки не хотят ни во что верить. Всё по старинке делают. Как будто каменный век, блять. Он сплёвывает для убедительности. — А сигилы даны не просто так. Они ж ими пользоваться не умеют нихуя. Мол, светятся — и пусть светятся. Адам на секунду задумывается. Азракор прав — в участке почти никто не использует магию по-настоящему. Только он и ещё пара демонов. — Ладно, — говорит он. — Пойду с вами. Зарра довольно ухмыляется и подталкивает его к выходу. — То-то же. А то сидишь тут, как неприкаянный. Адам идёт за Заррой и Азракором в кабинет под номером 345. Табличка на двери висит криво, обтёрлась по углам и обломалась. За самой дверью, по мнению других существ, царит хаос, но, по мнению Адама, — порядок. На столе Зарры лежит доска для разговора с духами, масла и благовония. На самой полке — фарфоровые животные, расставленные без видимой системы, но в точном соответствии с тем, как она их любит. На столе Азракора — гладкие камни с рунами, освящённая вода и пряные травы. Документы лежат на подоконнике огромной, неказистой стопкой, аккуратно рассортированной по номерам. Чашки из-под кофе и чая стоят на полках вместо документов. На стенах — символика государства и икона Времени, которую оставил прежний владелец кабинета. Третий стол, общий, завален бумагами, чашками и огарками свечей. Зарра вальяжно сдвигает всё вправо, а документы со стула перекладывает на подоконник — стопка чуть не рушится с грохотом. — Прошу! — говорит Зарра, наигранно кланяясь в сторону стула. Адам садится — и спинка резко откидывается назад. Он вздрагивает. — Забыла сказать: спинка сломана, — говорит Зарра, жуя бутерброд с говядиной, кровью и помидорами. — И да, мы тут с Азракором всё устроили под себя. Кроме иконы. Ты знаешь наше отношение к вере. Азракор наливает воду в глиняный чайник и призывает на языке Бездны огонь. Ярко-малиновые языки пламени лижут контуры чайника, заставляют воду забурлить внутри, а потом гаснут. Адам замечает, как сигилы на руках Азракора на секунду загораются красным и гаснут. Тот держит чайник голыми руками и даже не морщится. — А ты не обжигаешься? — спрашивает Адам. — Я демон, мелкий, — бурчит Азракор, насыпая в три чашки травяной сбор. — Огонь — моя стихия. Это у тебя тарология, а у Зарры — общение с тенью. Кстати, где она? Кипяток заливает сухие листья, и по кабинету разносится успокаивающий аромат трав. Зарра, закинув ноги на стол, показывает влево. Там стоит тёмный силуэт, похожий на неё, который перебирает документы. Глаз у тени нет, но она переворачивает страницы, и Зарра читает через её зрение. — А как она читает? — растерянно спрашивает Адам. — Её зрительный нерв напрямую связан с моим. Это удобно, — говорит Зарра, делая глоток чая и добавляя в него мёд. — У нас тут редко гости. Обычно Анри приходит — чёрт бы его побрал. Потом везде его перья валяются, — говорит Азракор, делает глоток, морщится и достаёт изо рта маленькое белое пуховое пёрышко. — Да твою мать! Чашка с грохотом опускается на стол. — Я его когда-нибудь побрею налысо! Ну сколько можно?! — Столько, сколько нужно, — спокойно говорит Зарра. — Адам, может, ты попросишь Анри перевести тебя к нам? Тебе эти люди только нервы мотают. Адам плотно сжимает губы и вцепляется в обшивку кресла, чувствуя, как три пары глаз впиваются в него. Он хочет сказать «да» — так сильно, что внутри будто что-то царапает горло. Ему и вправду нехорошо последние месяцы. Вильгельм, каким бы терпеливым и хорошим учителем он ни был, не понимает его. Не может понять. Вильгельм — ученик старой школы, где другие расы считаются диковинкой и совершенно ненужной деталью в картине мира. Фридрих же пришёл из мира, где расы, отличные от людей, — редкость. Вот так и выходит, что даже не находясь взаперти, он попадает в клетку из чужих предубеждений и ожиданий, которые не может оправдать в силу своего характера. — Я-я не могу. И м-меня отец пристроил к Вильгельму… Сказал, что он е-единственный, кто меня научит хоть чему-то… — Напомни, почему ты терпишь? — говорит Азракор, махнув ложкой в сторону Адама. — Просто потому что он — твой отец? Что он тебе сделает? Ты взрослый демон — можешь решать всё сам. А если ударит, обратись к Анри — он его в должности понизит. Адам качает головой. Если бы всё было настолько просто, он бы давно ушёл, бежал, не оглядываясь. Но он не может. Ноги будто прирастают к полу родного дома, а взгляд упирается в мощную фигуру отца, который всегда смотрит на него сверху вниз. Он помнит первый раз. Слишком ясно, будто это было вчера. А может, это вчера и было? Он лежит на полу, кровь медленно вытекает из разбитого носа и разбитой губы, собираясь маленькой лужицей на полу. Мутный взгляд направлен на стену с узорчатыми обоями. На них он пересчитывает звёзды, чтобы не потерять сознание. Одна, две, три, десять. Всё сливается в кашу. Он не помнит, что сделал не так. Кажется, отказался подавать документы в институт МВД. А дальше — свист кожаного ремня, блеск бляшки со звездой, удар и боль. Красные следы с синяками расцветают на коже, как мазки краски на белом холсте художника. Дышать трудно. Воздух выходит со свистом и болью во всём теле. Благо, отец перестаёт бить. Мама останавливает его, говорит что-то в духе: «Он всё понял, больше так не будет». На самом деле он ничего не понимает: ни за что его бьют, ни почему отвергают его мечты, ни почему орут так громко, что звенит в ушах. Но тогда Адам просто хочет выжить в ту ночь, поэтому соглашается со всем, что ему говорят, лишь бы не умереть. — Я… Это сложно объяснить, — говорит Адам, отводя глаза в сторону, и начинает нервно стучать указательным пальцем по чашке. — Что ж, раз не объяснить — значит, не объяснить, — пожимает плечами Азракор, допивая чай. — Но вообще, когда-нибудь зайди к Анри в гости. Он, пусть и петух линяющий, но слушать умеет. В дверном проёме в этот момент появляется сам Анри. Величественный, в своём неизменном образе. Азракора он одаривает ледяным взглядом, потом переводит взгляд на Адама. Только сейчас Адам замечает, что Анри держит в руках набор: кожаный блокнот с тиснёной эмблемой их участка и чёрно-золотую ручку с гравировкой. Кажется, с его именем. Или ему только кажется. Адам напрягается, готовясь к разносу. Но Анри не смотрит на него — он смотрит на Азракора, и в его глазах нет привычного льда. Только усталая, почти домашняя ирония. — Азракор, я рад, что каждый раз, когда я прихожу, ты вспоминаешь меня добрым словом. — Вас только и вспоминать, Анри Ангелович. Вы как будто специально добавляете мне перья в чай и кофе, — раздражённо говорит Азракор. Адам пытается сжаться, стать незаметнее, вжаться в стул. Тень Зарры и сама Зарра отрываются от документов и наблюдают за перепалкой с выражением скучающего интереса — как будто видят это не в первый раз. — Я уже говорил: если вас что-то не устраивает — увольнительная, дверь — на выход, — говорит Анри, потирая переносицу. — Вы прямо хотите, чтобы в графе «причина увольнения» я написал: «Прошу уволить меня по собственному желанию, потому что перья шефа полиции оказываются в моём кофе»? Азракор демонстративно вскидывает бровь. Анри наигранно задумчиво прикладывает два пальца к подбородку, расправляет крылья — и сразу же складывает их. Пара перьев оседает на пол, стол и полки. Адам переводит взгляд с одного на другого, не понимая. Почему Анри позволяет Азракору дерзить? Почему отвечает на его колкости? Да и просто терпит его? Фридриха и Вильгельма он отчитывает так, что у обоих, кажется, прибавляется седых волос. А тут — почти панибратство. Они ведут себя как два брата, где младший пытается словесно нападать на старшего, а того его угрозы не колышут. Адам хочет сказать что-то в свою защиту, но слова застревают в горле. Он вообще не привык, чтобы начальник смотрел на него без осуждения. Анри переводит взгляд на него, и Адам чувствует, как внутри всё сжимается. Но Анри не кричит. — Да, действительно звучит странно, — говорит Анри, и в его голосе мелькает тень усмешки. — Попробуйте написать: «Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с конфронтацией с крыльями шефа полиции». И вообще, вы стажёра плохому учите. Наберётся от вас, а Вильгельму потом разгребать. — Мы его обучаем, в отличие от некоторых! — вмешивается Зарра, а потом указывает на икону Времени, которая висит на стене с незапамятных времён. — Когда снимете? Анри смотрит на икону, потом на Зарру, потом снова на икону. — Когда найду лестницу, — отвечает он с непроницаемым лицом. Анри подходит ближе к Адаму, кладёт ему руку на плечо и протягивает коробку. Адам теперь вблизи может рассмотреть: кожа блокнота глубокого синего цвета — такого же, как его рога. Гравировка на ручке оказывается витиеватой: буквы плавно переходят одна в другую, образуя единый узор. Ручка увесистая, но при этом идеально ложится в ладонь. Адам растерянно смотрит на подарок, потом на Анри. Тот лишь кивает — мол, это теперь твой, — поправляет воротник рубашки и выходит в коридор, не оборачиваясь. Тень Зарры подходит к нему сзади, наклоняется вперёд, рассматривая тиснение, потом берёт блокнот, открывает и начинает листать пронумерованные золотые страницы. — А почему Анри с вами так добр? — спрашивает Адам. — С Фридрихом и Вильгельмом он вёл себя совершенно иначе. — Всё просто, — говорит Азракор, откидываясь на спинку стула. — Он людей не особо любит. Потому что сам является чем-то средним между эльфом, ангелом и, кажется, водным. А люди и другие расы в принципе не любят смешение. Видел бы ты, как он на прошлой неделе разнёс одного эльфа за дискриминацию метиса. Анри и эльфов не жалует. Но эльфы хотя бы консервативны, а люди — они по уровню нетерпимости их переплюнули. — А Фридрих и Вильгельм тут причём? — Ну, как бы тебе сказать мягче… — задумчиво тянет Зарра. — Вильгельм вообще на первых парах хотел от тебя отказаться, — бурчит Азракор. — А Фридрих… Ну это нечто. По ощущению — вообще не человек. Ходит со своим блокнотом, записывает всё подряд. Психопат ёбаный, одним словом. — А нас он принимает, — добавляет Зарра, закрывая блокнот и возвращая его Адаму. — Потому что мы демоны более терпимые. Ты и сам, наверное, знаешь, что для нас главное именно наличие крови или рогов. Адам сжимает блокнот в руках, чувствуя, как тепло от кожи передаётся пальцам. Он хочет спросить: «А я для него свой?» Но не решается. Вместо этого он просто смотрит на подарок и тихо говорит: — Спасибо. Зарра улыбается, хлопает его по плечу: — Не за что, мелкий. Ты теперь наш. Адам улыбается в ответ — впервые за этот долгий день. Резко начинает звонить телефон. Его режущий звук звучит приглушённо, видимо он находится где-то под бумагами. Азракор медленно встаёт, запускает руку в гору документов и выуживает оттуда телефонную трубку. Он прикладывает её к уху и начинает коротко кивать, после чего кладёт трубку обратно. — У нас срочный вызов. Подростки шумят под окнами какой-то пенсионерки. Ну что, поехали на вызов? Будем слушать, как нас пьяные подростки нахуй шлют! — говорит слишком радостно для такой ситуации Азракор. Они выходят из участка втроём: Адам, Зарра и Азракор. На улице моросит мелкий дождь — серый и нудный, как бумажная волокита. Небо набухло свинцовой тяжестью, и воздух пахнет мокрым асфальтом и выхлопными газами. Адам суёт руки в карманы джинсов и зябко дёргает плечами. Роса на рогах тихо звенит при каждом шаге, но звук этот почти успокаивающий — как напоминание, что он всё ещё здесь, всё ещё цел. Зарра садится в машину — старенький серый «Штайгер» с облупившейся краской и салоном, пропахшим подвеской-ёлочкой, кофе и старой кожей. Азракор занимает место за рулём, Зарра устраивается на пассажирском, Адам забирается на заднее сиденье, где на полу валяются пустые стаканчики из-под кофе и скомканные протоколы. Машина заводится с третьего раза, кашляет и выезжает на дорогу. Дворники работают, смахивая капли в разные стороны. Дома и прохожие проносятся мимо вместе со светофорами. Азракор ведёт машину одной рукой. Тень Зарры, которая обычно остаётся в кабинете, вдруг скользит следом и устраивается на заднем сиденье рядом с Адамом. Она смотрит на него в упор — безликая, но внимательная. — Почему она на меня смотрит? — растерянно спрашивает Адам. — Ты ей нравишься, — пожимает плечами Зарра. — Кстати, как себя чувствуешь? Всё-таки первое дело, не связанное с убийствами. — Спокойно. Рога не гудят, руки не трясутся. — Это ты ещё не видел подростков, — хмыкает Азракор, не оборачиваясь. — Скоро затрясутся. Кадры там обычно довольно интересные. Адам косится на Тень. Она не отводит взгляда. Он хочет спросить, может ли она говорить, но решает, что не хочет знать ответ. Вместо этого он откидывается на спинку сиденья и уставляется в мокрое окно, слушая, как дождь стучит по крыше машины. Азракор останавливает машину возле одной из старых многоэтажек. Первые этажи исписаны нецензурной лексикой, сленговыми словами и карикатурами. Рядом располагается детская площадка, где остались только несколько скамеек. Качели, карусель и лестницы давно поржавели и растащены на металлолом. На этих скамейках сидят молодые существа: два демона, человек и аггил. На земле стоит несколько банок дешёвого вишнёвого пива. Из колонки рядом играет песня, представляющая собой что-то среднее между криком, скрежетом металла и матом старого сапожника. Возле входа на площадку стоит пожилая женщина-дворф с накинутой на плечи шалью. — Здравствуйте. Участковый инспектор Азракор Рогар, Зарра Ар-Фениэль и Адам Эрлонд. Что случилось? — Азракор предъявляет удостоверение. — Ох, явились! Молодёжь распоясалась! — женщина указывает на группу. — Внуку спать мешают, пьют, горланят! Адам переводит взгляд на подростков. Они кажутся обычными — если не считать того, что демоны магией приблизили цвет кожи к человеческому. Но один из них сидит отдельно. Человек. Он не пьёт, не поёт, смотрит в землю пустым взглядом. На его шее тускло поблёскивает красная нить. — Не волнуйтесь, разберёмся, — говорит Азракор, а затем кричит: — Так, молодёжь, концерт окончен! Кто продолжит горланить, следующую ночь проведёт в следственном изоляторе! Подростки не реагируют. Только парень с пустым взглядом поднимает голову, смотрит на Адама и кивает. Адам нервно сглатывает. — Мы культурно отдыхаем, — заплетающимся языком говорит один из демонов. — Что ты нам сделаешь, мент? — Вы нарушаете общественный порядок. Не заставляйте меня применять силу, — глаза Азракора вспыхивают золотом. Другой демон уставляется на Адама: — А это что за мелочь? Давно в полицию набирают детей с мягкими рогами? Адам вздрагивает и прижимает руки к рогам, будто пытается их спрятать. Зарра на это заграждает Адама и прикрывает глаза. Её тень резко появляется перед парнем и начинает издавать шум помех из телевизора, после чего проходит сквозь него, оставляя за собой шёпот. В этом шёпоте парень слышит голоса умерших родственников и нерождённых детей. Он падает на колени, закрывает уши руками, чтобы перестать это слышать. Его лицо бледнеет, а руки начинают дрожать, после чего он боязливо смотрит на тень, стоящую рядом с хозяйкой. — Валим! — кричит аггил. Они бросаются к подъезду, спотыкаясь и оглядываясь. Парень с красной нитью остаётся сидеть. Адам подходит к нему. — Откуда у тебя эта нить? — Оттуда, где начинается свет, — тихо отвечает парень. — Я могу тебе помочь. Парень смотрит на него долгим взглядом — в нём не то предупреждение, не то жалость. Потом встаёт и уходит, оставляя на скамейке сложенную записку. Адам разворачивает её. Спираль. И слова: «Свет смотрит. Свет знает. Свет придёт». По телу пробегают мурашки. Рога тревожно гудят. Адам прячет записку в карман. «Надо показать это Вильгельму, — думает он. — Или Фридриху. Или никому». Он не знает, кому можно доверять. — Адам, что там тебе дали? Опять визитку церкви? — спрашивает Зарра. — Что-то типа того, — говорит Адам, крутя рукой в воздухе. — Опять эти церковники ебаные. Уже и до молодёжи добрались, — говорит Азракор. — Заебали, блять. На прошлой неделе одного посадил за решётку. Он девушку преследовал неделю. Так он начал нести бред про то, что нас погубит свет, что мы сгорим. А как я сгорю?! Я из Бездны, блять! Азракор взмахивает руками, делая неопределённый жест в воздухе, означающий возмущение. — Ну тебе же огненные фрукты вредят? Вот на них и сгоришь, — отвечает Зарра, хлопая Азракора по плечу. — А вообще реально заебали эти церковники. Странные они, но вроде безобидные, хотя тут хрен его знает. Зарра пожимает плечами и направляется за Азракором и Адамом в сторону машины. Она забирается внутрь, после чего громко хлопает дверью, получая злобный взгляд от Азракора. — Покажи записку, — Азракор протягивает руку назад, не оборачиваясь. Адам передаёт лист. На секунду их пальцы соприкасаются, и он чувствует, как щёки начинают гореть. — Та же херня, что и всегда, — констатирует Азракор, развернув записку. — Не слушай этих фанатиков. Больные на голову существа. Он возвращает лист Адаму. Тот прячет его в карман, плотно сжав губы. Он и не планирует становиться частью церкви. Наставник ему не понравился. И до сих пор при мысли о нём по телу бегут мурашки. — Адам, что после работы планируешь делать? — Зарра потягивается. — Ну… я не думал об этом. Наверное, съем торт и пойду спать. Он опускает взгляд. Он решает не упоминать отца — не хочет вечно перетягивать одеяло сочувствия на себя. Но всё его тело говорит о предстоящей встрече: дрожь в руках, звон росы, заламывание пальцев. Всё внутри противится этой встрече, хочет остаться здесь, с ними. Но другая часть — та, что помнит отцовский ремень и ледяной голос, — уже сидит в кабинете 312 на неудобном стуле, готовая выслушивать очередной приговор. — Скууука! — тянет Зарра. — Пошли лучше с нами в бар после работы. Развеешься. Много думать тебе вредно. Она стучит пальцем по виску. — Оставь мелкого, — бурчит Азракор, сворачивая налево. — Ты что, не помнишь прошлую нашу пьянку? Он сначала тебя поцеловал, а потом меня засосал с языком. Ещё и шею пытался расцеловать. — Да ладно, тебе же понравилось, — Зарра игриво пихает его локтем. — Завали ебало, — Азракор смотрит на дорогу, но на его лице мелькает тень смущения. — Я был пьян! — восклицает Адам, чувствуя, как жар разливается по щекам и кончикам ушей. — Я… я подумаю. Насчёт бара. Если успею… Зарра улыбается и отворачивается к окну. Адам сжимает в кармане записку со спиралью и смотрит в мокрое стекло. Завтра будет новый день. А сегодня — вечер, который он может провести с теми, кто не судит его за мягкие рога. В участке пахнет дешёвым кофе, бумажной пылью и чем-то кислым — то ли от старого линолеума, то ли от чьей-то утренней рвоты. Лампы гудят ровно, надсадно, вытягивая из воздуха последние силы. Адам уже хочет свернуть к кабинету, когда видит Вильгельма. Тот стоит перед Анри, и даже со спины видно, как напряжены его плечи. Анри распахивает крылья на всю ширь — звёзды над головой звенят с угрожающей, металлической нотой, как колокольчики на похоронах. Чешуя на его скулах приоткрывается, обнажая бледную кожу под ней. — Ничего не хочу слышать! Вы либо заполняете и сдаёте все отчёты по кураторству сегодня, либо пишете объяснительную! — Анри вскидывает подбородок, и в этом жесте есть что-то почти королевское, отстранённое. — Н-но у меня конференция! — Вильгельм запинается, и Адам слышит в его голосе ту ноту, которую он никогда не слышал раньше: растерянность. — Я всё сказал. Анри разворачивается на носках туфель. Каблуки стучат по плитке — резко, отрывисто, как выстрелы, — и через секунду он исчезает в полумраке коридора. Вильгельм опускает плечи. Медленно. Будто кто-то срезал с них невидимые лямки. Он выдыхает — и этот выдох длинный, почти болезненный, словно он держит дыхание весь разговор. Адам чувствует, как внутри что-то сжимается. Ему хочется подойти. Положить руку на плечо. Сказать: «Ничего, бывает». Но ноги не слушаются. Он стоит, вжавшись в стену, и смотрит, как Вильгельм трёт переносицу — тем же жестом, которым он трёт её, когда устаёт от дурацких отчётов. И вдруг Адам вспоминает. Машину. Ту фразу: «Твой переходный возраст должен был закончиться четыре года назад». Обида поднимается липкой, тягучей волной. Какое Вильгельм вообще имеет право ему указывать? Что он понимает в демонах, в рогах, в том, как гудят они, когда тебя считают недостаточно взрослым? Рога пульсируют. Алым. Глухо. Адам сжимает кулаки — костяшки белеют. В груди закипает злость, горячая, как смола, — и он уже почти позволяет ей выплеснуться наружу. Но в последний момент он втягивает воздух. Медленно разжимает пальцы. Злость остывает, превратившись в тлеющий уголёк где-то под рёбрами. Вильгельм оборачивается. Видит Адама. На его лице мелькает что-то — удивление, смешанное с пренебрежением. — О, Адам, а ты почему с этими? — голос Вильгельма звучит резко, как удар хлыста. Адам вздрагивает. Он не ожидает такого тона — особенно после того, как видел его униженным перед Анри. Зарра шагает вперёд, заслоняя его собой. Показывает язык — быстро, дерзко. — Мы его первые забрали, старикашка, выкуси! — её голос звенит, но в нём слышится сталь. — Так что иди разбирайся с отчётами, а мы его забираем! Вильгельм дёргает Адама за руку — резко, почти грубо. Пальцы сжимаются вокруг запястья, и Адам чувствует, как ногти впиваются в кожу. Он пытается высвободиться, но Вильгельм держит крепко. — Вы не имеете права! — голос Вильгельма срывается на хрип. — Я за него отвечаю! — Ага, — Азракор шагает вперёд и встаёт между ними, ровно настолько близко, чтобы Вильгельму пришлось поднять голову. — Именно поэтому ты бросил его без ключа от кабинета и инструкций, что ему делать? Или это у вас в детстве так принято — кидать в воду и смотреть, выплывет? Он не повышает голоса. Но в его тишине больше угрозы, чем в крике. Вильгельм отпускает руку Адама, будто обжёгся. Адам отшатывается, потирая запястье. На коже остаются красные следы. — Не трогай его, — говорит Азракор. И добавляет тише, почти спокойно: — Ты его не заслужил. Вильгельм смотрит на него несколько секунд. Потом переводит взгляд на Адама. В его глазах мелькает что-то — не то сожаление, не то усталость. Он разворачивается и идёт в сторону кабинета, не оглядываясь. Азракор кладёт руку на плечо Адама. — Пошли, мелкий. Ты с нами сегодня. А завтра посмотришь. Если этот старикашка потащит трупы разглядывать — беги, жалуйся нам с Заррой. Адам кивает и задумчиво разглядывает красные полосы на своём запястье. Они чем-то напоминают следы от когтей аггила, но до крови и рваных краёв не доходит. Не больно, но почти. Почти-почти-почти. Пройдёт через пару часов, но липкий чёрный остаток внутри останется. Как дёготь. Как смола. Как кислота он будет разъедать любые попытки заново построить доверие и хорошие отношения. Ведь если Вильгельм способен сделать это один раз, значит, сделает и второй. — Он часто так реагирует на обычные слова? — спрашивает Адам резко севшим голосом. — Только когда что-то выходит из-под его контроля. Видимо, кого-то батя поколачивал, вот и взял с него пример для подражания и поведения, — нарочито кривляясь, говорит Зарра. — Точнее, отчим. Я мельком читал его личное дело, когда заносили их в архив. Ещё и Фридриха этого вашего глянул. Заключение простое: «Устойчив, так как эмоциональный диапазон камня», — поправляет её Азракор. — Ничего не проработал и теперь другим травмы наносит. Кстати, сколько там до конца рабочего дня? — Ещё шесть часов, — отвечает Зарра, протягивая тени, кажется, сахар в качестве благодарности за то, что испугала подростков. — Мать твою… — выдыхает Азракор. Адам смотрит на свои руки. Красные следы уже начинают бледнеть. Но внутри всё ещё ноет. Он думает: «Значит, он тоже…» — и не заканчивает мысль. Вместо этого он суёт руки в карманы и идёт за Азракором и Заррой. Через шесть часов долгого и нудного рабочего дня они выходят на улицу. Ночной город встречает их холодным ветром и запахом мокрого асфальта. Азракор с Заррой приводят Адама к небольшому круглосуточному бару на окраине, где пахнет дешёвым виски и жареным луком, а в углу дремлет подвыпивший гном. А главное, где негласно не действует комендантский час, но об этом стараются не распространяться слишком много, потому что такие принципиальные, как Вильгельм и Фридрих, легко могут оштрафовать или вовсе закрыть заведение. Неоновая вывеска ярко мигает, переливаясь различными цветами. Окна зашторены плотной фиолетовой тканью, которая не пропускает свет внутрь. Они проходят мимо охранника и заходят внутрь, где уже грохочет музыка и вспыхивает яркими лучами свет. Потолки низкие, затянутые тканью цвета воронова крыла. Вместо люстр — соты из светящихся кристаллов, которые мерцают в такт медленной, тягучей музыке. Кристаллы не простые, а с памятью: они запоминают мелодии и подсвечивают разными оттенками в зависимости от темпа — синим для джаза, багровым для блюза, зелёным для лаунжа. Стены украшают плакаты рок-групп восьмидесятых и девяностых, но с магической анимацией: гитаристы перебирают струны, вокалисты открывают рты в беззвучном крике, а постеры периодически меняют изображения, словно листают альбомы. Рядом — старые афиши, выцветшие, но защищённые заклинанием «Вечная свежесть», чтобы не рассыпались. В углу на специальной тумбе стоит музыкальный центр — не простой, а гибрид магии и техники: кассетный магнитофон, проигрыватель пластинок и медный рупор, соединённый с живым эфирным кристаллом. Кристалл принимает радиоволны из астрала и транслирует музыку, которую нельзя услышать больше нигде — старые записи, утерянные джазовые импровизации, голоса давно умерших певцов. Стойка сделана из чёрного дуба, пропитанного магией — она не впитывает влагу, не царапается и сама охлаждает бокалы, если на них положить руку. По краю стойки тянется золотая инкрустация в виде лозы — это не просто узоры, а магические контуры, поддерживающие температуру напитков: красное вино всегда комнатной температуры, шампанское — ледяным. За спиной бармена — стеллажи с бутылками, подсвеченные снизу. Бутылки самые разные: от дешёвого виски в мутном стекле до элитных настоек в хрустале, внутри которых плавают звёздные искры. Некоторые бутылки меняют цвет в зависимости от того, сколько в них остаётся жидкости — это делают для того, чтобы бармены не гадали на глаз. Кофемашина стоит отдельно — огромный медный агрегат, похожий на паровоз. Она работает на магических кристаллах, которые нагревают воду без огня. Кофе из неё получается с едва уловимой ноткой озона — это считается «фишкой» заведения. Вдоль стойки тянутся высокие барные стулья — с прорезями для хвостов и крыльев. Сиденья обтянуты тиснёной кожей, а спинки украшены медными заклёпками. Основной зал разделяется на несколько зон: «Тихая комната» — для тех, кто хочет поговорить. Там стулья стоят круглыми столиками, а в воздухе висят купола тишины: слабые магические поля, которые приглушают звук с соседних столов. «Танцпол» — небольшой, с зеркальным полом, под которым пульсируют световые кристаллы. Танцующие существа иногда оставляют на полу светящиеся следы — это магия, встроенная в покрытие: оно реагирует на движения. ВИП-ложа — поднятая на полметра, отделённая бархатным канатом. Там стоят низкие диваны из пурпурного велюра, столики из чёрного стекла, а вместо свечей горят парящие огоньки — зачарованные светлячки в стеклянных шарах. Для эбфи в зале есть подвесные кресла: сетки под потолком, чтобы они могли сидеть, не зажимая крылья. Для эльфов — кресла с высокими спинками, чтобы острые уши не касались соседей. Для аггилов — низкие диваны без подлокотников, чтобы хвост мог свободно двигаться. Для беспозвоночных рас — отдельные кабинки с гладкими стенами и увлажнёнными сиденьями. На каждом столике стоят магические пепельницы — они поглощают дым и запахи, превращая пепел в безвредную пыльцу. Это необходимо, потому что половина посетителей курит травяные смеси, а эльфы иногда зажигают благовония прямо за столом. Зарра с Азракором проводят Адама к одному из столиков в тихой зоне. Большинство демонов чувствительны к шуму, поэтому предпочитают находиться от колонок и существ подальше, чтобы не отвлекаться на гул в рогах. Адам садится на предложенный Азракором стул. Сначала в прорезь пролезает хвост, а потом Адам уже сам садится. Намного удобнее кресел, где хвост приходится под себя поджимать. На столе стоит небольшое картонное меню с коктейлями и напитками. Какие-то классические: коньяк, вино, шампанское, а какие-то для определённых рас: пепельный поцелуй, огненный фрукт и настойка на основе лавовых цветов, огнефруктов и чём-то ещё. Адам не особо хорошо разбирается в алкоголе, так как сам лично пьёт крайне редко. Алкоголь слишком сильно ударяет в голову, после чего он делает много необдуманных поступков, за которые ему стыдно до сих пор. — О, смотри, они в меню добавили твоих любимых морских гадов в кляре, — говорит Зарра, пихая Азракора в плечо. — Я их ненавижу. Отец всё время их готовил. Как будто никакой другой еды в мире не существовало, — недовольно бухтит Азракор. — Ну, для него не существовало, — говорит Зарра, пожимая плечами. — Мелкий, ты что будешь? Адам вздрагивает, не ожидая, что к нему обратятся. Обычно всё за него решают, а тут интересуются тем, что он будет. Это настолько непривычно, что мозг заклинивает. — Ну, эээ, я не знаю. Может, вы что-то посоветуете? — растерянно спрашивает Адам. — Можно в принципе пина коладу или морской бриз, если из классики, — говорит Зарра. — Или демоническая страсть. У него состав неплохой, — отвечает Азракор, потом смотрит в меню и морщится. — Кто эти названия, блять, придумывает?! — Что, процентов люди без толики фантазии, — закатывая глаза, говорит Зарра, а затем обращается к тени: — А ты что будешь? Тень издаёт звук, похожий на что-то между шипением помех и низкочастотного гула, после чего Зарра кивает. — А что она сказала? — спрашивает Адам, косясь краем глаз на тень. — Что хочет пиво на одуванчиках и чипсов. А ты будешь что-то есть? Потому что я не видела, чтобы ты хоть что-то ел в обед. — Не знаю… Я не особо голоден. Может, тирамису? — неуверенно говорит Адам. — Ясно всё с тобой. Возьмём классический пивной набор. Тебе понравится, и тирамису в честь дня рождения. Идёт? — спрашивает Зарра, наклонив голову вправо. — Идёт, — говорит Адам, чувствуя, как напряжение отпускает. Азракор подзывает к столику официантку — молодую девушку-демона с синей кожей и рогами. Одета она в чёрную рубашку со штанами и золотую бабочку. В руках она держит блокнот. Девушка подходит к компании демонов и сразу видно, как она расслабляется: её плечи опускаются, улыбка становится менее натянутой, а взгляд менее злым. Всегда приятнее общаться с представителями своей расы, которые понимают тебя и твои проблемы. Азракор улыбается девушке в ответ и начинает медленно и чётко озвучивать заказ, на всякий случай показывая их в меню. Через минуту девушка уходит, повторив весь заказ, а на столе оставляет листик из блокнота. Азракор его берёт, смотрит и, хмыкнув себе под нос, прячет в карман. — А что там написано? — спрашивает Зарра, заглядывая Азракору через плечо. — Номер телефона и просьба звонить и писать, — говорит Азракор, пожимая плечами. Адам от этого чувствует странный укол внутри, как будто в сердце вогнали иглу для акупунктуры. Больно. Быстро, но не смертельно. Адам трясёт головой, пытаясь отогнать это ощущение, но на смену ему приходят воспоминания о прошлом вечере в баре, когда он пьяный сидит на коленях Азракора и целует его в губы. Отстраняясь и вновь притягивая ближе, чувствуя привкус золы и жара. Пытается ли отстранить Азракор? Адам не помнит, только краснеет от того, как собственные губы начинает покалывать. — О, прошлую нашу встречу в баре вспомнил? — Зарра играет бровями. — Вот Азракору понравилось. Можете повторить, пока никто не видит. Адам чувствует, как жар перетекает из щёк в кончики ушей. Рога начинают пульсировать изнутри розовым светом. Он пытается спрятаться за собственными руками, но Азракор, выглядящий совершенно спокойным, пихает Зарру локтем. — Не смущай мелкого. У него и так период не сахар. — Ой, да какой там период в двадцать шесть! — отмахивается Зарра. — Очень важный. В этом возрасте полностью формируется понимание собственной ориентации. Ну и тело меняется. — Азракор делает глоток виски с пеплом. — Правда, я не против, если Адам останется таким же. Он говорит это так спокойно, будто обсуждает погоду. Но Адам замечает, как Азракор на секунду отводит взгляд — будто проверяет, не перегнул ли. — Какой ты нудный. Как мой профессор на лекции! — Зарра закатывает глаза. — Так мы ж там вместе на щелбаны играли в карты. — Вот именно, — Зарра отпивает из своего светящегося коктейля. Адам сидит, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое. Не от алкоголя — от того, что его не осуждают. И от того, что Азракор, кажется, действительно не против. — А ты чем занимался в университете, мелкий? Мы вот в карты играли, пили в общаге. Из неё нас, кстати, чуть не выгнали. Самолётики из окна кидали. Кстати, Азракор попал в директора, — говорит, усмехаясь себе под нос, Зарра. — Зато ты споила нашего ректора перед дипломной работой. Ещё и предлагала ему в подсобке поебаться, — возмущается Азракор. — Ну а что? Он мужчина симпатичный, молодой. А в итоге геем оказался. Я ему грудь показала, а он такой: «Фу, вторичный половой признак!». — Кто так вообще реагирует? — говорит Адам, прищурив глаза. — Вот и я о том же, — говорит Зарра, делая большой глоток и берёт с деревянной дощечки жареный хлеб с сыром. — Я ожидала слов: «Что вы творите?! Я ваш преподаватель! Да какое вы имеете право?!». А получила это! Зарра демонстративно резко взмахивает руками, но Азракор вовремя нагибается, как будто ожидал этого. Адам смотрит на тень, которая дёргает в руках увесистый гранёный бокал с пивом. Над золотистой жидкостью, пахнущей хмелем, возвышается белая пушистая пенка, которую тень поглощает вместе с чипсами. Выглядит это как минимум странно, так как Адам до сих пор не понял, как она ест и пьёт. Зарра ему однажды пыталась объяснить, что еда и питьё внутри тени расщепляются на магические частицы и преобразуются в энергию. Вот только как именно это происходит, Адам всё равно не понял. — Ну, у меня всё скучно. Как-то общего языка с одногруппниками я не нашёл, поэтому сидел на первой парте и писал конспекты. Правда, получалось у меня плохо, поэтому я начал расклады делать и заговоры. Плюс они деньги приносили, и учителя глаза закрывали. Меня вообще взять не должны были… — говорит себе под нос последние слова Адам. — А почему? — спрашивает Зарра, опираясь на руки. — У меня сколиоз, плоскостопие, тахикардия и небольшая задержка в развитии. Думаю, по рогам это понятно. Зарра снова откусывает кусок хлеба, после чего делает глоток ярко-оранжевого напитка. — И что? Все мы здесь с задержками в развитии. Особенно Азракор, — говорит Зарра заговорщическим шёпотом. — Эй! Я всё слышу, между прочим! И мне напомнить тебе, когда ты попыталась починить кофейный автомат молотком! — возмущается Азракор, откусывая кусок от свиного уха с брусничным соусом. — Ой, не начинай. Он ведь заработал в итоге. Мой дед так всю технику чинил. Стучал кулаком — и она начинала работать. Адам задумчиво смотрит на бокал с ярко-розовой жидкостью. Долька лайма плавает на поверхности, край бокала украшен сахарной каёмкой, а внутри плавает шарик, кажется, мангового мороженого. Из бокала торчат две чёрные трубочки — видимо, коктейль рассчитан на двоих. Рядом стоит полупустой стакан воды, который Адам время от времени пьёт. — Адам, ты сейчас на дне рождения, а не в клубе анонимных алкоголиков, — говорит Зарра. — Не волнуйся, это не та дрянь, которую ты пил в прошлый раз. Здесь всего пять процентов алкоголя, остальное — фруктовый сок и ягодный сироп. — Ну… не знаю. Мне всё ещё стыдно за прошлый раз, — Адам краснеет. — Не парься. А если так переживаешь — можешь разделить стакан с Азракором. Тут как раз две трубочки. — Пожалуй, откажусь. Адам неуверенно берёт стакан и начинает медленно пить. Напиток сладкий, с фруктовым вкусом малины и лёгкой горчинкой алкоголя, которая горячей волной разливается по горлу и желудку. Разум слегка затуманивается, звуки становятся мягче, плечи опускаются, а на губах расцветает лёгкая улыбка. Впервые в людном месте рога перестают гудеть — вместо этого он чувствует приятную дрожь, отдающуюся в голове. Азракор делает глоток из своего бокала и переглядывается с Заррой. — Тебя так от пяти процентов развезло? — усмехается он. — Никакой лояльности к алкоголю. Вкусно хоть? — Очень, — Адам отламывает ложкой кусочек мороженого и отправляет в рот. — Правда, на «страсть» не очень тянет. Зарра усмехается, подмигивает Азракору: — Ну, тебе виднее. Время течёт неумолимо быстро. Бокал, а за ним и второй пустеют. Адам лениво ест тирамису, которое Зарра время от времени ворует, перебрасываясь фразами с Азракором. Они вспоминают студенческие годы — как лазали в окна после комендантского, как курили в кабинетах, как на первой практике чуть не сожгли чайник. Про одногруппников говорят вскользь — видимо, им достаточно друг друга. Адам понимает это: он и сам не стремится заводить связи, которые его отец всё равно разорвал бы ещё в зародыше. Он не замечает, как музыка сменяется с джаза на медленный блюз, а кристаллы под потолком засияли тёплым багровым светом, делая атмосферу глубже и интимнее. В груди, в пальцах, в кончиках рогов тепло. Мир становится мягче, звуки — приглушённее. И даже голос в голове, который обычно шепчет оскорбления, куда-то исчезает. — Эй, мелкий, — Зарра трогает его за плечо. — Ты ещё с нами? Адам моргает. Смотрит на неё — она улыбается, чуть склонив голову. — Ага, — говорит он. — Я здесь. Зарра переглядывается с Азракором. Тот едва заметно кивает. — Ладно, — Азракор отодвигает пустой стакан. — Нам пора. Завтра смена с утра пораньше. В отличие от тебя, у нас выходные только через два дня. — Зато потом я выхожу на работу и вижу лицо Вильгельма и Фридриха, который записывает каждую паузу в свой блокнот. Надо этот блокнот у него забрать. Заебал писать. Зарра прикрывает рот рукой, подавившись смехом. Они выходят на улицу. Ночь становится ещё холоднее, ветер треплет волосы, но Адам почти не чувствует холода. Азракор садится за руль — он пьёт только виски с пеплом, но всего один глоток, так что трезв. Зарра устраивается рядом, а Адам с тенью — на заднем сиденье. В салоне пахнет кофе, огненными фруктами и пряными травами для ритуалов. Поездка до дома Адама занимает около десяти минут. Часы показывают почти час ночи. Он прощается с друзьями, заходит во двор, а затем в дом. Тьму перебивает тусклый свет светильника на кухне — его обычно включает мама, когда читает по вечерам. Адам старается ступать бесшумно. Он знает: маме не нравится, когда от него пахнет алкоголем — это напоминает ей об отце. Вот только отец, в отличие от Адама, в такие моменты никогда не бывает открытым и радостным. — Адам Эрлонд, — раздаётся за спиной голос отца. Голос. Не шаги. Не дыхание. Просто голос — и он уже здесь. Будто материализуется из темноты, из тишины. Адам застывает. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Он чувствует, как в груди разливается холод, и этот холод знакомый, как запах старой крови. Он поворачивается. Медленно, потому что боится показать спину. Потому что спина — это уязвимость. Отец стоит в проёме кухни. Высокий, массивный, заслоняющий весь свет. Чёрная борода, белёсые глаза — они смотрят на Адама с тем же выражением, что и всегда: как на ошибку, которую нужно исправить. Адам вжимается спиной в дверной косяк. Рука сама собой ныряет в карман. Пальцы нащупывают холодный металл электрошокера. — Где ты был? — голос отца ровный. Почти спокойный. Это хуже крика. — Праздновал день рождения. Ты забыл. — После комендантского часа? — отец делает шаг вперёд. Адам хочет отступить. Не может. Спина уже в стене. — А что? Я уже взрослый. Хожу, где хочу. Отец сжимает кулак. Пальцы белеют. Адам видит, как напрягаются сухожилия на его руке. — Ты хочешь, чтобы я тебя ударил? — тихо спрашивает отец. — Хочешь? Адам сглатывает. В горле пересыхает. Пальцы нащупывают кнопку электрошокера. «Он ударит», — думает Адам. — «Я знаю. Он всегда так делает. Я вырос, но он всё ещё может меня ударить». Адам вскидывает руку с электрошокером. Тот тихо, предупреждающе потрескивает, искры голубоватым светом пробегают по контактам. Сердце колотится где-то в горле, ладони взмокли, пальцы дрожат на кнопке. Рога предательски гудят — противно, затянуто, как сирена перед обвалом. Отец не отступает. Он делает шаг вперёд — медленно, тяжело, как лавина, которая уже начала движение. Адам не отводит взгляд. Он делает ответный шаг — и его голос звучит ровнее, чем он себя чувствует. — Ты вроде хотел о чём-то поговорить? Так говори. Я жду. Отец останавливается. Белёсые глаза сужаются — он, кажется, не ожидает, что сын не отступит. — Ты переводишься в другой отдел, — отчеканивает он. — Ты позоришь меня своими раскладами, тем, что падаешь в обморок от трупов. С меня хватит. Будешь работать в архиве. — Нет. — Что ты сказал? — Я сказал — нет. Адам стоит, сжимая электрошокер, и чувствует, как холодный пот стекает по спине. Отец смотрит на него с ненавистью, которую Адам знает с детства. — Ты не имеешь права, — говорит отец, и в его голосе впервые проскальзывает что-то похожее на неуверенность. — Имею. Потому что я — это всё, что у тебя есть. — Адам говорит тихо, но внятно, каждое слово как гвоздь. — Давай заключим сделку. Если я раскрою дело об убийствах, я остаюсь в отделе. Отец наклоняет голову, и в его белёсых глазах мелькает холодный интерес. — Ты серьёзно предлагаешь мне сделку? — спрашивает он. — Хорошо. Если ты провалишься — ты будешь сидеть в архиве до конца своих дней. И тебе нельзя будет общаться ни с кем. Особенно с твоими дружками — Азракором и Заррой. Каждое слово звучит как удар молота. Адам сжимает кулаки. Его пальцы дрожат. — И ещё, — отец усмехается, и в этой усмешке есть всё — и презрение, и уверенность в своей победе. — Ты должен раскрыть дело раньше Вильгельма и Фридриха. И работать будешь с этими двумя бестолковыми демонами. Адам хочет возразить. Но слова застревают в горле. Он смотрит на свою руку — на ту, которой только что держал электрошокер. На ней ещё остаются следы отцовской хватки. «Я справлюсь», — думает он. — «Я должен». — По рукам, — говорит он. Отец поочерёдно разгибает пальцы, и в воздухе из синего пламени рождается свиток — старый, с золотыми письменами. Рядом с ним материализуется перо. Адам видит, как отец проводит им по ладони, оставляя алую линию, и ставит роспись. Свиток вспыхивает и исчезает. Адам проводит пальцем по острию пера, чувствуя, как кожу пронзает острая боль. Выводит свою подпись. В тот же миг по телу пробегает жар, будто раскалённый металл течёт по венам. Адам шипит сквозь зубы, когда на его руке проступают новые сигилы — тонкие, золотистые, въедающиеся в кожу. Сделка заключена. Отец смотрит на него с усмешкой. — Что ж, сынок. Посмотрим, как ты выплывешь. Адам молчит. Он смотрит на свои руки — на свежие сигилы, которые горят под кожей. И впервые за долгое время он не чувствует страха. Только холодную, твёрдую уверенность, что он сделает всё, чтобы не проиграть.