Часть 6. Грань разлома

Три дня Лев не выходил из водонапорной башни. На первый день он ещё пытался спать — проваливался в тяжёлое, липкое забытьё на час-другой, но сны были плохими. Ему снилась мать. Не та, какой он её помнил — тёплая, пахнущая речной водой и мятой, с тихим смехом, похожим на плеск волн. Нет, во сне она являлась иной: прозрачной, почти невидимой, с глазами, полными такой тоски, что Лев просыпался с криком, зажав рот рукой, чтобы не разбудить пустоту башни. Мать звала его. Куда-то вглубь. В Навь, которая стала непроходимой. На второй день он перестал спать совсем. Вместо этого он сидел у окна с блокнотом отца на коленях и смотрел, как умирает город. Это началось с птиц. Утром Лев выглянул в узкое, забранное ржавой решёткой окно и не услышал обычного гомона воробьёв в кустах сирени за башней. Воробьи сидели на ветках — он видел их серые комочки, видел, как раскрываются клювы, но звука не было. Абсолютная, ватная тишина. Как будто кто-то выключил звук у всего мира. К вечеру того же дня остановились часы. Лев проверил свои — механические, отцовские, «Командирские», которые никогда не врали. Секундная стрелка дёргалась, пытаясь сделать шаг, и замирала. Минутная застыла на сорока двух. Лев обошёл башню — настенные часы, оставшиеся ещё с советских времён, показывали без четверти шесть уже третьи сутки. Даже песочные, которые Марго рассыпала по углам для защиты, перестали сыпаться: песок застыл в узком перешейке, не желая падать. — Время уходит, — прошептал тогда Лев. — Или уже ушло. На третий день он попытался выйти в Навь. Лев закрыл глаза, сосредоточился, потянулся к той тонкой грани, которую чувствовал с детства, как рыба чувствует воду. Грань была всегда — податливая, живая, дышащая. Она манила, звала, обещала встречу с матерью, с теми, кто ушёл за грань. Сейчас грани не было. Лев открыл глаза, не веря. Снова закрыл. Снова потянулся — всем своим существом, каждой клеткой гибридной крови — и наткнулся на стену. Глухую, холодную, гладкую. Как бетон. Как лёд. Как смерть. Аластер перекрывал каналы. Тишина. Только ветер завывал в проржавевших трубах. Впервые в жизни Лев остался полностью один. Не в Яви — там были люди, шум, суета. Один в своей сути. Отрезанный от половины себя. На исходе третьего дня Лев задремал — сидя у стены, с блокнотом в руках, с камнями Хранителя на груди в холщовом мешочке. И во сне пришёл Гончар. Он явился не в башню — в бескрайнее серое поле, где не было ни неба, ни земли, только туман и тишина. Гончар стоял в трёх шагах, его слепые глаза смотрели прямо на Льва, и в них впервые за всё время знакомства Лев увидел не пустоту — отражение. Своё собственное, искажённое, будто смотрелся в мутную воду. — Ты нашёл меня, — сказал Лев. — Значит, грани ещё существуют. Где-то. — Ткань рвётся в трёх местах, — ответил Гончар, не отвечая на вопрос. Его голос звучал глухо, как из глубокого колодца. — Я чувствую это даже здесь, даже во сне. Вокзал. Ярмарка. Старое кладбище на холме. Он пробивает ходы. Не как мы — тонко, по ниточке. Он рубит топором. Лев вспомнил карту отца. Три точки действительно были отмечены особыми значками — не крестиками и не звёздочками, а чем-то похожим на спирали. «Места силы», — подписал отец. — «Не ходить поодиночке. Не ходить без даров. Не ходить вообще, если можешь не ходить». — Зачем ему три? — спросил Лев. — Одного разлома мало? — Он строит лестницу, — Гончар шагнул ближе, и туман расступился перед ним, как живой. — Не из камня. Из правил. Из законов. Из причин и следствий. Каждая ступень — это новое «должно быть так». Вокзал даст ему движение — все пути сойдутся в одной точке. Ярмарка даст обмен — всё будет стоить ровно столько, сколько должно стоить. Кладбище даст покой — смерть перестанет быть тайной, станет просто переходом из состояния в состояние. — А вместе? — Лев уже знал ответ, но хотел услышать. — Вместе они создадут центр, — Гончар поднял руку, и в тумане проступили очертания башни. Той самой, в которой спало тело Льва. — Здесь. В этой башне. Он выйдет здесь, гибрид. И это будет не просто приход. Это будет вторжение. Лев молчал, переваривая. — Сколько у нас времени? — Нет времени, — Гончар покачал головой. — Он уже здесь. Просто пока не ступил. Ждёт, когда три нити сойдутся в одну. Когда все условия будут выполнены. Он существо системы — ему нужны идеальные условия. — Значит, — Лев выпрямился, — мы ударим первыми. Когда условия ещё не идеальны. Когда он уязвим. Гончар улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка была печальной, как у отца, провожающего сына на войну. — Ты похож на Семёна, — сказал он. — Он тоже всегда хотел ударить первым. Даже когда сил не было. Даже когда шансов не было. Особенно когда шансов не было. Я вижу нити, — Гончар коснулся своих слепых глаз. — Я вижу, как ты связан с Казимиром. С Коваром. С Прародителем. Ты думал, я не замечу? Ты пахнешь древними договорами, мальчик. Ты пахнешь кровью, которая старше этого города. И, в этом твоя судьба. Выбор был у твоего отца, когда он полюбил русалку. Выбор был у твоей матери, когда она решила родить тебя в Яви, а не в Нави. А ты — ты просто плывёшь по течению, которое они создали. И пытаешься не утонуть. Я пришёл тебя, чтобы предупредить, — Гончар подошёл вплотную. — Казимир не просто вампир. Ты знаешь, кто он для тебя? Лев молчал. В блокноте отца было написано: «Казимир — Первый Ночной Гость в этих землях. Опасно. Не доверять. Не просить. Не надеяться». Ни слова о родстве. — Он — потомок Прародителя, — тихо сказал Гончар. — Как и твоя мать. Только по другой линии. Ты — дитя двух ветвей одного корня. Русалки и вампира. Воды и крови. Жизни и смерти, что не умирает. У Льва перехватило дыхание. — Ты лжёшь. — Я никогда не лгу, — Гончар покачал головой. — Я не умею. Ложь — это тоже нить, её видно. Я говорю только то, что вижу. А вижу я вот что: в тебе течёт кровь Прародителя. Та самая, древняя, из которой вышли все ночные твари этого мира. И для вампиров ты — надежда. Ты можешь объединить их с вампанцами, закончить войну, которая длится тысячу лет. — А для вампанцев? — спросил Лев, хотя уже знал ответ. — Для вампанцев ты — тот, кто уничтожит вампиров, — подтвердил Гончар. — Мессия, который придёт и очистит землю от проклятой крови. И они уже знают, что ты существуешь. Они уже ищут тебя. И когда найдут... Он не договорил. Но Лев понял. Охота. На него самого. И не только со стороны Аластера. — Значит, — медленно проговорил Лев, — у меня теперь два фронта? Аластер, который хочет меня переделать, и вампанцы, которые хотят меня убить? — И вампиры, которые хотят тебя использовать, — добавил Гончар. — Не забывай о Казимире. Он не просто так согласился помочь. Он пришёл не потому, что Аластер оскорбил его дом. Он пришёл посмотреть на тебя. Оценить. Решить, стоишь ли ты того, чтобы за тебя сражаться. — И что он решил? — Узнаешь, когда придёт время, — Гончар начал таять, растворяться в тумане. — Просыпайся, Лев. Они уже идут. Все. Лев проснулся от собственного крика. Башня встретила его холодом и запахом гари. Внизу, у входа, кто-то возился, скрёбся, пытался открыть дверь. Лев мгновенно вскочил, сжимая в руке нож — единственное оружие, которое всегда было при нём. — Свои, свои, не брыкайся, — проскрипел знакомый голос. Марго. Лев выдохнул, спустился по ржавой лестнице, отодвинул тяжёлый засов. Старуха ввалилась внутрь, таща за собой огромный мешок, из которого торчали какие-то коренья, пучки трав и… птичьи лапы. Много птичьих лап. — Опоздала, — буркнула она, оглядывая Льва с ног до головы. — Али не рад? — Рад, — Лев помог ей затащить мешок. — Ты первая. — Первая, значит, — Марго хмыкнула, но в её чёрных глазках-бусинах мелькнуло что-то тёплое. — А я думала, этот пёс шелудивый раньше припрётся. Чтоб место у окна занять. — Клык? Он придёт? — Придёт, куда денется, — старуха уже раскладывала своё добро по углам, бормоча заклинания. — Чует он, что дело пахнет жареным. Чует, хоть и зверь. А звери, они почище иных людей чуют. Она вдруг замерла, повернулась к Льву, принюхалась. Её лицо, похожее на печёное яблоко, сморщилось ещё сильнее. — Ты где был, мальчик? — спросила она тихо, почти ласково. — Ты где был, что от тебя так древностью тянет? Такой древностью, что даже у меня, старухи, мурашки по спине. Лев молчал. Он не знал, как рассказать. О Гончаре, о сне, о крови Прародителя, о вампирах и вампанцах, о том, что он теперь цель для всех. — Молчишь, — Марго кивнула, будто ожидала этого. — Ну молчи. Твоё право. Но знай: если впутал нас в свои родовые разборки, мы имеем право знать. Чтоб хоть понимать, с какого боку нож прилетит. — Я сам не знаю, — честно сказал Лев. — Только начал узнавать. — Ну начал — и ладно, — Марго махнула рукой. — Потом дорасскажешь. А пока — помогай. Она сунула ему в руки пучок сушёной полыни и указала на пол: — Рассыпай. Толстым слоем. Чтоб ни одна тварь не прошла, даже если сам Аластер её поведёт. Лев взял полынь, вдохнул горький, терпкий запах — запах детства, запах бабкиных сказок, запах того мира, который сейчас умирал за стенами башни — и начал работать. Через час пришёл Клык. Он не стал ломиться в дверь — просто возник в проёме, будто вырос из тени. Лев даже не услышал шагов. Только почувствовал запах — звериный, дикий, с ноткой железа. — Человечишка, — бросил оборотень, входя. — Старуха. Все живы? — А ты как думал? — огрызнулась Марго, не отрываясь от своих узоров. — Чтоб мы сдохли, пока ты по помойкам шастаешь? — Я не шастал, — Клык остановился в центре, оглядывая башню. — Я проверял. Там, снаружи, нечисто. Очень нечисто. Его твари уже здесь. Сидят в тенях, ждут. Словно знают, что мы тут соберёмся. — Знают, — подтвердил Лев. — Аластер знает всё, что можно узнать. Он собирает информацию. — Тогда почему не нападают? — Клык прищурился, его жёлтые глаза сузились. — Чего ждут? — Лестницу достраивают, — ответил Лев. — Им нужны идеальные условия. А идеальные условия будут, когда сойдутся три разлома. Вокзал, ярмарка, кладбище. А центр треугольника — здесь. Он выйдет здесь. Клык хмыкнул — не то удивлённо, не то одобрительно. — А ты не так прост, гибрид. Информацией владеешь. — Гончар сказал. — Слепой? — Клык скривился. — Я его не перевариваю. Вечно смотрит сквозь тебя, будто ты пустое место. — Он и смотрит сквозь, — Лев пожал плечами. — Он нити видит. Ему люди неинтересны, только связи между ними. — Всё равно не люблю, — отрезал оборотень, но спорить не стал. Уселся в углу, скрестив ноги, и принялся точить когти о каменный пол. Звук был мерзкий — скрежет, от которого сводило зубы, — но Лев молчал. Зверь готовился к бою. Имел право. Следующими пришли Безликие сёстры. Не сами — их присутствие проявилось постепенно. Сначала в луже воды, натекшей из проржавевшей трубы, отразилось не лицо Льва, а что-то смутное, бледное. Потом в осколке зеркала, которое Лев специально повесил на стену, мелькнул силуэт. Потом воздух в углах башны задрожал, и оттуда потянуло холодом — не мёртвым, а каким-то безжизненным, стерильным, как в операционной. «Мы здесь», — прошелестело в сознании Льва. Голос шёл сразу со всех сторон, и от этого кружилась голова. «Ты звал. Мы пришли». — Спасибо, — сказал Лев вслух. — Я не был уверен, что вы придёте. «Договор есть договор. Твой отец помог нам. Теперь мы поможем тебе. Хотя ты пахнешь иначе, чем он». — Иначе? «Ты пахнешь древним. Тем, что было до нас. Тем, откуда мы вышли». Лев похолодел. Даже Сёстры чувствовали. Значит, Гончар не врал. Кровь Прародителя действительно в нём текла. — Это долгая история, — сказал он. «У нас много времени. Мы умеем ждать». Сёстры замолчали, но их присутствие осталось — лёгкое покалывание на коже, ощущение, что за тобой наблюдают с разных сторон одновременно. Марго закончила свои узоры, выпрямилась, опираясь на клюку, и оглядела башню. Удовлетворённо кивнула. — Хорошо получилось. И волки сыты, и овцы целы. И даже зеркальные эти... ну пусть стоят, не мешают. — Ты про Сестёр? — уточнил Лев. — Про них, про кого ж ещё, — старуха сплюнула через левое плечо. — Не люблю я их. Бесплотные, холодные, без лиц. Жуть. — Они помогают. — Помогают, да, — Марго вздохнула. — Но всё равно жуть. Гончар появился, когда начало смеркаться. Он не шёл — он просто проявился на своём месте у стены, будто всегда там сидел. Лев моргнул — секунду назад угол был пуст, и вот уже слепой старик в пыльном балахоне сидит, сложив руки на посохе, и смотрит в никуда своими страшными впадинами. — Ткань рвётся, — сказал он вместо приветствия. — Быстрее, чем я думал. Он торопится. — Что изменилось? — Лев подошёл ближе. — Он знает про тебя, — Гончар повернул голову — точно Льву в глаза, хотя видеть не мог. — Знает про твою кровь. Про Прародителя. Это меняет его расчёты. Ты для него теперь не просто гибрид-проводник. Ты — ключ. Если он захватит тебя, переделает под себя — он получит доступ ко всей нечисти этого мира. Через твою кровь. — Он не захватит, — жёстко сказал Лев. — Не захватит, — согласился Гончар. — Если мы успеем. Если Казимир придёт. Если твари не прорвутся раньше. Много если. — Казимир придёт, — сказал Лев, хотя уверенности не было. И в этот момент дверь башни распахнулась. На пороге стоял Казимир. Но не один. За его спиной, в темноте лестничного пролёта, угадывались силуэты. Много силуэтов. Тонких, высоких, с неестественной кожей и глазами, которые светились в темноте тусклым, холодным светом. Вампиры. Настоящие вампиры — не те, что в фильмах, не те, что в книгах. Древние. Настоящие. Смертоносные. — Я привёл подмогу, — сказал Казимир, входя в башню. — Как обещал. Лев смотрел на него и видел то, чего не замечал раньше. То, что проглядел при первой встрече из-за страха и напряжения. Казимир был... похож. Не на Льва — на мать. Те же тонкие черты, тот же разрез глаз, та же плавность движений. Только холод вместо её тепла. Только смерть вместо её жизни. Казимир молчал, словно решая, стоит ли говорить правду. Потом, видимо, решил. — Вампанцы охотятся на тебя, — сказал он. — Они считают, что ты — тот, кто уничтожит вампиров. Их пророчества, их древние тексты — всё указывает на дитя двух кровей, которое придёт и очистит мир от нашей скверны. — А вы? — Лев не отводил взгляда. — Что считаете вы? — Мы считаем, что ты — тот, кто нас объединит, — Казимир сделал шаг ближе. — Вампиры и вампанцы. Мы враждовали тысячу лет. Тысячу лет убивали друг друга, грызлись за территории, за влияние, за право называться истинными детьми Прародителя. А он, — Казимир кивнул куда-то в сторону, будто указывая на само небо, — он смотрел и молчал. Ждал. — Чего ждал? — Того, кто сможет соединить. В ком будет достаточно и нашей крови, и их. Ты — дитя русалки. А русалки — это вампанцы. Самая древняя, самая чистая ветвь. Лев молчал, переваривая. Выходит, мать была не просто русалкой. Она была вампанкой. Представительницей той самой расы, которая тысячу лет воюет с вампирами. И отец, простой проводник, полюбил её, несмотря на всё. И родил его — Льва. Гибрида в квадрате. Смесь крови, которую никто не должен был смешивать. — Поэтому вампанцы хотят меня убить, — медленно проговорил он. — Потому что я — доказательство, что их чистота — ложь. Что они не лучше вас. — Поэтому, — подтвердил Казимир. — И поэтому мы хотим тебя защитить. Потому что ты — наш шанс. — Или наш смертный приговор, — раздался новый голос. Лев обернулся. В дверях стояла Марго — но не та Марго, которую он знал. Эта Марго была выше, прямее, моложе. Её лицо разгладилось, морщины исчезли, глаза из чёрных бусин превратились в сияющие тёмным светом глаза молодой женщины. Она сбросила свою личину — и теперь стояла перед ними настоящая. — Ты думал, старая карга, да? Думал, шептунья с кладбища трамваев? Нет, мальчик. Я ждала тебя дольше, чем ты живёшь. Я — вампанка. Старейшая из выживших в этой земле. Клык взвыл — не от страха, от ярости. — Вы все с ума сошли! — зарычал он. — Водяные, кровососы, гибриды — и я тут один нормальный зверь! — Ты не один, — тихо сказал Гончар, не открывая глаз. — Ты — просто зверь. А они — древняя кровь. Им решать судьбу мира. Не тебе. — Да плевать я хотел на вашу кровь! — Клык рванул к выходу, но Лев схватил его за руку. — Стой. Если уйдёшь сейчас — они убьют тебя снаружи. Твари Аластера уже там. Я чувствую. Клык замер. Потом выдохнул сквозь зубы: — Руку убери, гибрид. Никуда я не уйду. Но если эти двое начнут грызться тут, я вмешаюсь. И не на твоей стороне. — Договорились, — кивнул Лев и повернулся к Марго. — Ты всё это время была здесь. Следила? — Ждала, — поправила Марго. — Смотрела, достоин ли ты жизни, или смерти. Семён просил беречь тебя, но не вмешиваться, пока не придёт время. Время пришло. — Почему ты не сказала раньше? — А ты бы поверил? — Марго усмехнулась. — Люди не любят правду. Особенно такую. — Я не человек, — напомнил Лев. — Ты наполовину человек, — отрезала Марго. — И это половина всегда будет сомневаться. Всегда будет бояться. Всегда будет искать подвох. Это нормально. Это защита. — А сейчас? — Лев смотрел на неё — на ту, кого считал просто старой колдуньей, на ту, кто, возможно, знала его мать. — Сейчас почему решила открыться? — Потому что Аластер, — просто сказала Марго. — Он не просто враг. Он — антитеза всему, чем мы являемся. Он хочет стереть саму память о нас. О вампирах, о вампанцах, о нечисти, о людях — обо всех. Оставить только ровные дороги и пустые дома. Я не для того тысячу лет пряталась в трамвайном кладбище, чтобы меня стёр какой-то римский выскочка. Лев выложил на стол три артефакта. Гвоздь Предательства лежал кривой, ржавый, но от него веяло такой цепкой злобой, что даже Клык, видавший виды, отодвинулся подальше. Коготь Прародителя пульсировал тёплым, живым светом, будто в нём билось сердце. А третий артефакт — точнее, обещание третьего — висел в воздухе невидимым грузом. — Гвоздь воткнём в самый большой разлом, — Лев говорил тихо, но все слушали. Даже Сёстры замерли в своих зеркалах. — Он предаст систему изнутри. Заставит её сбоить, ошибаться, принимать неверные решения. Это даст нам время. — Коготь — во второй разлом, — продолжил он, касаясь тёплого камня. — Это ярость Прародителя. Дикая, необузданная, слепая. Она сломает любую структуру, которую Аластер построил. Взорвёт её изнутри хаосом. — А третий? — подала голос Марго. — Что с третьим? — Третий закрою я, — сказал Казимир. — Со своими детьми. Мы пойдём на кладбище. Это наша территория. Смерть — наш дом. Аластер думает, что кладбище даст ему покой и порядок. Он ошибается. Там, где смерть, нет порядка. Есть только... тишина. Разная для каждого. — Ты пойдёшь один против его армии? — Клык хмыкнул. — Самоубийца. — Я пойду не один, — Казимир обвёл рукой своих вампиров. — Нас достаточно. И мы не будем сражаться в открытую. Мы будем... ждать. В могилах, в склепах, в земле. А когда они придут — мы ударим снизу. Оттуда, откуда никто не ждёт. Лев смотрел на него и видел то, что не замечал раньше: за холодом и аристократизмом скрывалась древняя, усталая мудрость. Казимир действительно был стар. Очень стар. Он видел империи, которые приходили и уходили. Видел богов, в которых перестали верить. Видел людей, которые рождались и умирали, как трава под ногами. И сейчас он смотрел на Льва — и в его глазах было что-то похожее на надежду. — Ты справишься? — спросил Лев. — Я справлялся и не с таким, — Казимир усмехнулся. — А я? — спросил Клык. — Что делать мне, пока вы будете воевать со своими разломами? — Ты останешься здесь, — ответил Лев. — Со мной. Здесь выйдет Аластер. Если мы закроем три разлома, он окажется в ловушке. Отрезан от подкрепления. И тогда мы ударим. — Мы? — Клык прищурился. — Ты, я, старуха, слепой и зеркальные? Против древней сущности, которая строила империи? — Против сущности, которая не знает, что такое настоящий хаос, — поправил Лев. — Которая никогда не видела, как зверь дерёт глотку врагу. Которая не слышала песен Марго, способных свести с ума. Которая не знает, что за нити видит Гончар. Клык подумал. Потом кивнул. — Ладно. Останусь. Но если ты сдохнешь раньше времени — я твой труп сожру. Чтоб не пропадало добро. — Договорились, — Лев улыбнулся впервые за много дней.