Искаженные отражения

Свет в кабинете доктора Снейпа был не просто ярким – он был инквизиторским. Холодные люминесцентные лампы, встроенные в потолок, выжигали все тени, оставляя только резкие контуры и вымытые до бледности цвета. Гарри пришёл в себя, сидя на жёстком, пластиковом кресле для пациентов. Его тело чувствовало себя чужим – тяжёлым, ватным, с лёгким, неприятным тремором в кончиках пальцев. Во рту стоял стойкий металлический привкус, горьковато-сладкое послевкусие сильнодействующего нейролептика, вколотого ему после вчерашнего «эпизода». Снейп сидел напротив за своим бюрократически пустым столом, отложив в сторону толстую папку с чёткой надписью «ПОТТЕР, Г. Досье пациента». Он не выглядел спешащим. Его длинные, бледные пальцы медленно постукивали по обложке. А его глаза – чёрные, глубоко посаженные, лишённые всякого намёка на тепло – изучали Гарри так, как энтомолог изучает редкое, отвратительное насекомое. — Философский камень, — произнёс Снейп наконец. Он растягивал слова, словно пробуя их на вкус, наслаждаясь их абсурдностью. — Гигантский трёхголовый пёс. Волшебные шахматы, где фигуры оживают. И, разумеется, ты – героический мальчик-волшебник, побеждающий злого профессора, на затылке которого приютился… что там было? «Тот-Кого-Нельзя-Называть». Очень, очень детализированная фантазия, Поттер. Поразительная глубина проработки. Ты даже вспомнил, как пахнет старый пергамент в библиотеке и каково это – лететь на метле против ветра. Твоё сознание, надо отдать ему должное, – плодородная почва для самых пышных психотических сорняков. Гарри медленно протёр ладонью лицо, пытаясь стереть остатки химического тумана. Но туман был внутри. И сквозь него так ясно, так болезненно ярко проступали образы. Он чувствовал текстуру метлы в руках, слышал треск горящих в камине поленьев в гостиной Гриффиндора, видел каждый камешек в стенах подземелья Хогвартса. Это не могли быть просто «фантазии». — Он не был просто профессором, — хрипло возразил Гарри, его голос звучал чужим. — Квиррелл был… сосудом. Одержимым. Он носил Его. Прямо здесь, под тюрбаном! Я видел это лицо, оно было… как маска из воска, но живая, и глаза… — Лицо твоего собственного, неразрешённого страха, Поттер, — холодно, как скальпель, перебил Снейп. — Проекция твоей детской травмы на удобную, мифологическую форму. Доктор Куирринус Квиррелл был неврологом. Он работал в этом учреждении примерно шесть лет назад, когда тебя только привезли. Он пытался помочь тебе. Использовал мягкие методы, разговоры, арт-терапию. Он был, по меркам этого места, добр к тебе. А ты, в разгаре своего первого острого психотического срыва, обвинил его в том, что он хочет тебя убить. Ты кричал, что он служит какому-то «Тёмному Лорду». Это твоя истерия, твои неконтролируемые выкрики и агрессия стали последней каплей для него. Он уволился. Уехал из города, сломленный и, как я подозреваю, напуганный. И теперь твой разум, чтобы оправдать тот ужасный эпизод, превратил его в монстра. Удобно, не правда ли? — Это неправда! — сорвался Гарри. Слабость отступила, смытая внезапной, горячей волной ярости, такой сильной, что его затрясло. — Я помню его голос! Шепчущий, шипящий! «Смотри… смотри на то, что стало со мной… служить ему – величайшая честь… Смерть – это только начало!» Снейп откинулся на спинку своего кресла, сложив длинные пальцы перед собой, образуя нечто вроде готического шпиля. Его губы искривились в тонкой, ядовитой усмешке. — Ты «помнишь» то, чего никогда не было. Ты конструируешь ложные воспоминания – конфабуляции, – чтобы заполнить провалы, созданные травмой, и чтобы оправдать свой отказ от реальности. В этом ты – вылитый отец. Джеймс Поттер тоже был мастером по созданию удобных миров, по перекраиванию действительности под себя. Пока действительность не показала ему, кто в доме хозяин. Жёстко и окончательно. Это было последней каплей. Эта постоянная, ни на чём не основанная, едкая ненависть к призраку его отца. Это пренебрежение, эта абсолютная, железобетонная уверенность в его безумии. — Может, мой отец видел мир таким, какой он есть на самом деле! — выкрикнул Гарри, вскакивая на ноги. Кресло с грохотом отъехало назад. — Может, он не был сумасшедшим! Может, сумасшедшие – это вы все, в своих белых халатах, которые пытаются заткнуть таблетками каждый рот, который говорит что-то, что вы не в состоянии понять! Может, вы просто слепцы, а он… он просто видел! Глаза Снейпа не просто сузились. Они, казалось, втянулись вглубь черепа, оставив лишь две чёрные, блестящие, как уголь, щели. По его бледным щекам прошла судорога, а на скулах выступили резкие пятна гнева. — Изолятор, — прошипел он. Звук был тихим, но он наполнил кабинет леденящей угрозой. — На семь суток. Минимум. И мы удвоим дозу галоперидола. Посмотрим, как твоё богатое, бунтарское воображение будет справляться с настоящей, химической смирительной рубашкой. Может, тогда ты наконец научишься смирению. Гарри не стал дожидаться, пока его будут выволакивать. Он резко развернулся, толкнул дверь так, что та с силой ударилась о стену, и вылетел в коридор, оставив за собой дребезжащее стекло вставки и тяжёлое, ядовитое молчание. Коридор перед ним плыл, сужаясь в длинный, салатовый туннель. Воздух казался густым, его было трудно вдыхать. Он шёл, почти не видя, куда ступает, пока сбоку к нему не подстроились два знакомых, незримых для других шага. — Гарри! Ты в порядке? — голос Гермионы был сдавленным от тревоги. — Ты выглядишь… ты выглядишь так, будто тебя только что вынесли с поля боя. — Снейп, — выдохнул Гарри, не замедляя хода. — Он… он говорит, что Квиррелл был врачом. Что это я всё придумал. Что я его сломал. — А если… если это не совсем так? — неожиданно вклинился Рон. Они свернули в узкий служебный проход, где пахло хлоркой и стояли швабры в ведрах. — Слушай, я тут думал… Что если это не совсем галлюцинации? Гермиона говорила про криптомнезию. Ты когда-нибудь, в детстве, до… до всего этого, читал какую-нибудь толстенную книжку про волшебников? А потом мозг, когда случилась травма, взял и сплёл из обрывков целую историю? Сделал её реальнее реального? — Слишком связно для обрывков, — покачала головой Гермиона, но её взгляд, всегда аналитический, загорелся внутренним огнём. — Сюжетная арка завершённая: герой узнаёт о своей исключительности, проходит испытания, побеждает первого слугу зла. Есть чёткая мифологическая структура: сирота-избранный, мудрый наставник, верные друзья, коварный предатель… Это классика. Но… — она сделала паузу, — что если подавлена и преобразована в этот миф не просто травма от автокатастрофы? Что если до аварии с тобой случилось что-то ещё? Что-то, что твой детский разум не смог переварить и спрятал так глубоко? — Старик, — вдруг, сам удивившись своей догадке, выдохнул Гарри. — Дамблдор. Он с самого начала твердит, что я должен «вспомнить». Что я не тот, за кого себя считаю. Он что-то знает. Он в этом уверен. — Гарри, он буйный пациент из закрытого крыла! — напомнил Рон, понизив голос до шёпота. — Его держат в изоляции не для галочки. Хагрид же говорил – он опасен. Педо… ну, ты понимаешь. — Но он единственный, кто говорит со мной не как с диагнозом в папке, — с отчаянием в голосе настаивал Гарри. — Он говорит как… как с кем-то, кто потерял память. Я должен с ним поговорить. Без свидетелей. Он должен мне всё рассказать. План, родившийся в его воспалённом мозгу, был безумным. Крыло для особо буйных и нестабильных пациентов (в обиходе у персонала – «Азкабан») охранялось куда строже. Там были камеры наблюдения, усиленные двери, постоянный дежурный. Но Гарри, за годы наблюдения, подметил слабое место: старый санитар Филч, вечно ворчливый и вечно курящий. После вечернего обхода, примерно в девять, он на полчаса удалялся в свою подсобку на первом этаже, чтобы «проверить инвентарь» (все знали, что он там курит и пьёт чай). В эти полчаса пост у «Азкабана» оставался пустым, если не считать камер. Но камеры смотрели на коридор, а не внутрь палат. Этого окна должно было хватить. Им повезло – или нет. Коридор у тяжёлой металлической двери в закрытое крыло был пуст. Дежурный стул валялся на боку. Гарри, с сердцем, колотившимся так громко, что, казалось, его должно быть слышно по всему этажу, подкрался к двери. На ней не было глазка, только маленькая, забранная толстой решёткой смотровая щель на уровне лица. Он прильнул к ней. — Профессор Дамблдор? — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и чуждо. — Вы здесь? Сначала – тишина. Густая, давящая. Потом – лёгкий, скребущий звук, будто кто-то протащил тапок по бетонному полу. И голос. Не громкий, не безумный, а удивительно тихий, чёткий и… трезвый. — Гарри… Я знал, что ты придёшь. Когда увидел вспышку в комнате отдыха… я понял. Ты начинаешь прозревать. Ты готов узнать правду? — Какую правду? — прошептал Гарри в щель, его губы почти касались холодного металла решётки. — Кто я на самом деле? Что случилось с моими родителями? — Дверь, — ещё тише прошептал голос из темноты. — Открой дверь, мальчик мой. Лицом к лицу. И я всё расскажу. Всю правду о Волан-де-Морте. О том, как и почему погибли Лили и Джеймс. И о том, какая роль предназначена тебе. Ключ… Ключ от этой двери висит на связке у хранителя. У Хагрида. Он сейчас… отдыхает. В своей комнатке. Возьми его связку. Среди ключей ищи один – с набалдашником в виде дракона, грубо вырезанным из дерева. Это он. Принеси его мне. Гермиона, стоявшая сзади, в ужасе вцепилась Гарри в рукав халата. — Нет, Гарри, нет! Это ловушка! Нарушение всех мыслимых и немыслимых правил! Его изолировали по серьёзнейшим причинам! — Но он может знать! — отчаянно, но тихо парировал Гарри, обернувшись к ней. — Он единственный, кто говорит об этом не как о бреде! — А что, если его бред просто переплелся с твоим? — шипела Гермиона, её умные глаза были полны настоящего страха. — Он пациент, Гарри! С тяжёлым, опасным расстройством! Он может причинить тебе вред! Но Гарри уже не слышал. Словно под гипнозом, поддавшись зову, который был сильнее голоса разума, он поплыл по коридору в сторону подсобки Хагрида. Рон и Гермиона, обменявшись отчаянными взглядами, поплелись следом – не в силах остановить, но и не в силах оставить одного. Крошечная каморка санитара, прилепившаяся к котельной, была приоткрыта. Из щели вырывалась полоска тусклого света и доносился звук – не просто храп, а целая симфония: раскатистые рулады, переходящие в хриплый свист, и снова низкое урчание. Хагрид спал мёртвым сном. Гарри, затаив дыхание, приоткрыл дверь чуть шире. В тесном помещении, заставленном коробками и старой утварью, Хагрид лежал на узкой железной койке, заняв её всю. Его борода, похожая на спутанный куст, вздымалась и опадала в такт дыханию. А на ржавом гвозде у изголовья висела та самая легендарная связка – десятки ключей всех размеров и форм, скреплённых толстым стальным кольцом. Адреналин ударил в голову, сделав мир вокруг чётким до болезненности. Гарри, крадучись, как вор, шагнул внутрь. Пол скрипнул под его тапком. Он замер. Хагрид хрипло крякнул, повернулся на другой бок, но не проснулся. Гарри протянул дрожащую руку, снял тяжёлую связку. Металл холодно звякнул, и этот звук показался ему невероятно громким. Связка была тяжёлой, как гиря. Среди ржавых, простых ключей он быстро нащупал тот самый – с неказистой, но узнаваемой деревянной головкой в форме дракона с растопыренными крыльями. Сердце колотилось где-то в горле. Он вернулся к зловещей двери. Рон и Гермиона стояли, прижавшись к стене, будто пытаясь стать частью штукатурки. Их лица были масками ужаса. — Не делай этого, — беззвучно прошептала Гермиона. Гарри посмотрел на них, потом на ключ в своей руке. Это был ключ от правды. Или от кошмара. Он уже не мог остановиться. Ключ с глухим, маслянистым щелчком вошёл в замочную скважину. Гарри повернул его. Раздался громкий, сухой щелчок замка. Он отодвинул тяжёлый стальной засов – тот скрипнул, поддавшись. Дверь, тяжеленная, с тихим стоном подалась внутрь, открыв чёрный провал. — Профессор? — Гарри сделал шаг за порог. Пахло антисептиком, затхлостью, мочой и чем-то ещё – сладковатым и гнилостным, как заплесневелые фрукты. Палата была крошечной и почти полностью тёмной. Единственный источник света – тусклый аварийный фонарь над дверью. У дальней стены, спиной к входу, стояла фигура в грязном халате. Дамблдор. — Я здесь, — тихо сказал Гарри. Фигура медленно обернулась. Свет падал на него косо, выхватывая из темноты седые, спутанные пряди волос, длинную, неопрятную бороду. И глаза. В полумраке они светились неестественным, голубоватым блеском, как у глубоководной рыбы. Но это был не блеск мудрости. Это был лихорадочный, ненормальный огонёк. Его губы растянулись в улыбку – широкую, радушную и до ужаса фальшивую. Все зубы были на месте, жёлтые и крупные. — Наконец-то, мой мальчик. Наконец-то ты постучался в нужную дверь. Гарри почувствовал внезапный, ледяной укол инстинктивного страха. Он хотел отступить, сделать шаг назад, на безопасную территорию коридора. Но было поздно. Дамблдор двинулся вперёд. Не шагом старого, немощного человека, а резким, кошачьим броском. Его руки – длинные, с узловатыми, жилистыми пальцами – взметнулись вперёд и впились в плечи Гарри с невероятной, парадоксальной для его возраста силой. Это были не руки человека – это были стальные клещи. — Что вы… Отпустите! — выдавил Гарри, попытавшись вырваться. Но пальцы Дамблдора впились в него так, что боль пронзила тело до костей. — Ты должен увидеть, Гарри, — забормотал старик, и его дыхание, густое, кислое, пахнущее несвежим мясом и дешёвым лекарственным сиропом, ударило Гарри в лицо. — Увидеть по-настоящему. Глаза открываются только через боль. Через унижение плоти. Так было всегда… так познаётся истинная природа вещей… так срываются покровы… С рычащим хрипом, в котором была дикая, старческая сила, Дамблдор резко дёрнул Гарри внутрь палаты и тут же, ловким движением ноги, захлопнул дверь. Щелчок автоматического замка прозвучал окончательно и бесповоротно. Они были в ловушке. Вместе. — Нет! Откройте! Помогите! — закричал Гарри, начиная по-настоящему биться в панике. Он упирался, пытался вывернуться, ударить коленом. Но старик, казалось, черпал силу из самой своей одержимости. Он с силой, от которой у Гарри потемнело в глазах, швырнул его лицом вниз на голый, вонючий матрац, лежавший прямо на бетонном полу. Гарри, оглушённый ударом и ужасом, попытался перевернуться, оттолкнуться. Но тяжёлое, костлявое тело Дамблдора уже обрушилось на него сверху, придавив всей своей массой. Воздух с силой вырвался из лёгких Гарри. Одна костлявая, невероятно сильная рука заломила ему правую руку за спину, выкручивая сустав. Боль, острая и унизительная, пронзила плечо. Другая рука рванула вниз его больничные штаны и нижнее бельё. Холодный, затхлый воздух палаты коснулся обнажённой кожи. — Нет! Прекратите! ОСТАНОВИТЕСЬ! — заорал Гарри в полную силу, в животном ужасе осознавая, что происходит. Его крик был полон не только страха, но и всепоглощающего стыда, отчаяния, чувства грязного предательства – он сам пришёл сюда, сам открыл дверь. Он брыкался, пытался ударить затылком, но старик лишь сильнее вдавил его лицо в вонючую ткань матраца, смешав запах пыли, пота и плесени с собственным удушающим смрадом. — Тише, мальчик… сейчас… сейчас ты всё поймёшь… — бормотал Дамблдор прямо у него в ухе. Его голос срывался на хрип, в нём слышалась неподдельная, извращённая страсть. — Истина в смирении… в принятии… в боли… Гарри почувствовал леденящий душу ужас, тошнотворную, абсолютную беспомощность. Мир сузился до тёмных стен, до скрипа пружин под ним, до давящей тяжести на спине и до этого ужасного, сладковато-гнилостного запаха. Слёзы жжениями потекли из его глаз, смешиваясь с пылью матраца. Он хрипел, задыхаясь, его сознание отказывалось принимать происходящее. Это не могло быть реальностью. Это должен был быть самый страшный из его кошмаров. И в этот самый момент, когда казалось, что тьма поглотит всё, дверь с оглушительным, дребезжащим грохотом распахнулась, ударившись о стену. — АЛЬБУС! ОТОЙДИ ОТ НЕГО, ТВАРЬ ПРОКЛЯТАЯ! Огромная, заполняющая весь дверной проём тень ворвалась в палату. Хагрид. Его лицо, обычно добродушное, сейчас было искажено первобытной яростью и паникой. Он не просто оттащил Дамблдора – он схватил его, как мешок с тряпьём, и с рёвом швырнул через всю крошечную палату в противоположный угол. Старик со слабым, хрустящим стуком ударился о бетонную стену и беззвучно осел на пол, где и затих, бормоча что-то невнятное. Хагрид, тяжело и прерывисто дыша, рухнул на колени рядом с Гарри. От него пахло потом, табаком и теперь – спасением. — Гарри… О, Господи, мальчик мой… Гарри, ты жив? Он… он тебя не… не успел?.. Гарри, всё ещё трясясь крупной, неконтролируемой дрожью, судорожно натянул штаны. Он не мог вымолвить ни слова. Горло было сжато тисками, а внутри всё переворачивалось от тошноты и стыда. Он лишь слабо, судорожно мотнул головой, не в силах поднять глаза на своего спасителя. Хагрид, хрипя от эмоций, осторожно, как хрупкую драгоценность, поднял его с пола, почти полностью взяв его вес на себя. Он вынес его из этой жуткой комнаты, захлопнул дверь, повернул ключ и, не отпуская Гарри, почти понёс его в свою каморку. Там он усадил его на единственный шаткий стул, налил в жестяную кружку крепчайшего, сладкого, как сироп, чая из заварённого трижды пакетика. — Пей. Маленькими глоточками. Не думай ни о чём. Гарри пил, и горячая жидкость обжигала губы, но постепенно, очень медленно, она начала растапливать лёд внутри. Дрожь стала отступать, оставляя после себя пустоту – холодную, всепроникающую, выжженную. И стыд. Стыд такой всеобъемлющий, что хотелось провалиться сквозь землю. — Я… я сам… я открыл дверь, — выдавил он наконец, голосом, поломанным и чужим. — Вижу, — хрипло сказал Хагрид, грузно опускаясь на свою койку, которая жалобно заскрипела под его весом. Он провёл огромной, волосатой рукой по лицу, и Гарри увидел, что у него на глазах блестят слёзы. — Я… я, старый дурак, задремал. Чёртов график, ночные смены… Всего на минутку. А он, подлец, наверное, услышал, как я засопел, и позвал тебя. Это я виноват. Я. Я должен был охранять, а не спать. Меня за это… меня за это уволят к чертям. — Он говорил о правде, — беззвучно повторил Гарри, глядя в тёмный чай. — О том, что я должен всё вспомнить. — Единственная правда у него в башке, парень, — мрачно, с горечью ответил Хагрид. — Гнилая и испорченная. Он… он не всегда тут был, знаешь ли. Говорят, когда-то, давным-давно, он был большим учёным. Профессором в каком-то университете. Умнейший человек. А потом… что-то случилось. Трагедия, говорят. И его рассудок не выдержал. Привезли его сюда лет двадцать назад, ещё до моего времени. И с тех пор он… он ко всем мальчикам пытается со своими «уроками», со своей «истиной». Я думал… я думал, к тебе он не полезет. Ты ведь уже почти взрослый парень, не малыш… — Хагрид снова провёл рукой по лицу, смахивая влагу. — Гарри, парень… Ты… ты никому не скажешь, что я уснул? Они меня вышвырнут на улицу. Мне больше некуда идти. Эта работа… это всё, что у меня есть. В его маленьких, похожих на бусинки, но невероятно добрых глазах был такой искренний, животный страх, такая мольба, что Гарри автоматически кивнул. — Не скажу. Это… это я во всём виноват. — Никогда больше, слышишь меня? Никогда не слушай эти голоса, — Хагрид посмотрел на него с неожиданной серьёзностью. — Ни те, что зовут из-за запертых дверей. Ни те, что шепчут в твоей собственной голове. Некоторые двери, Гарри… некоторые двери лучше навсегда держать на замке. Потому что за ними – не правда. А просто ещё одна разновидность ада. Гарри допил чай до дна и встал. Ноги всё ещё были ватными, но держали. — Спасибо, Хагрид. — Да брось, — пробурчал тот, отводя взгляд и ковыряя ногтём дыру на колене своих штанов. — Иди. Ложись. Попробуй поспать. И… постарайся забыть. Как самый плохой сон. Только и всего. Гарри вышел в коридор. Забвение. Какой простой и привлекательный совет. Но, бредя по пустынному, освещённому тусклыми ночниками коридору к своей палате, он понимал, что забыть не получится никогда. Теперь в его арсенале кошмаров было два совершенно разных типа. Первый – яркий, эпический, полный чудесного ужаса и странной ностальгии: зелёные вспышки заклинаний, летающие метлы, лицо Волан-де-Морта на затылке учителя. Мир, где он был героем, пусть и травмированным. И второй – реальный, грязный, вонючий и пошлый до самого основания. Тяжёлое дыхание в ухо, боль в вывернутых суставах, холод бетонного пола под щекой и всепоглощающий, иссушающий душу стыд. Мир, где он был просто жертвой. Глупой, доверчивой жертвой. Он добрался до своей койки, сбросил тапки, не раздеваясь, забрался под одеяло и свернулся калачиком, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла больничным стиральным порошком. Где-то в соседней палате выл Драко Малфой, требуя, чтобы его отец немедленно приехал и разобрался «со всеми этими ублюдками». Где-то хлопнула дверь кабинета Снейпа, и по коридору прошли его чёткие, неспешные шаги. А в голове у Гарри Поттера, под шрамом в виде молнии, теперь навсегда жили два кошмара, сплетаясь в один бесконечный, невыносимый ужас. И он уже не мог сказать, какой из них был страшнее.