Чужие гимны

На следующий день рутина больницы была нарушена необычным событием. Мадам Помфри с непривычно оживленным лицом вытаскивала пациентов из палат, в том числе и Гарри. — Давай, давай, не копайся! — подгоняла она. — У нас сегодня культурное обогащение! Два творческих коллектива приехали. Из Франции и... кажется, из Скандинавии. Шармбатон и Дурмстранг, что ли. Благотворительный концерт для пациентов психоневрологических учреждений. Гарри, все еще мрачный и опустошенный после вчерашнего, позволил себя увести в актовый зал. Это было большое, унылое помещение, обычно использовавшееся для лекций или праздничных собраний, но сегодня его пытались оживить синими и красными драпировками. Стеллажи с инвалидными колясками и пластиковые стулья были расставлены полукругом перед импровизированной сценой. Том уже сидел в первом ряду, прямой и невозмутимый, как всегда. Гарри молча опустился рядом. Они с Томом почти не разговаривали с утра. Что-то между ними дало трещину после вчерашней сцены с Сириусом, хотя Гарри и не мог понять что именно. Первыми вышли «Шармбатон» — группа молодых людей и девушек в светлых, струящихся одеждах. Они исполнили что-то хореографическое, плавное и меланхоличное под аккордеон. Это было красиво, но бесконечно далеко. Потом на сцену под барабанную дробь вывалились «Дурмстранг». Они были в темных, грубых одеждах, с серьезными лицами. Их танец был резким, почти агрессивным, полным топота и выкриков. Это напомнило Гарри солдатскую строевую подготовку, смешанную с ритуальными плясками. Один из танцоров, высокий и угрюмый, особенно старательно выбивал ритм ногами. И вот, когда «Дурмстранг» выстроились в линию для какого-то особенно эффектного па, у Гарри в глазах поплыло. Не сразу, а как будто картинка перед ним начала двоиться. Темные одежды превратились в багровые мантии. Пластиковые стулья стали резными деревянными скамьями. А на лицах танцоров он увидел не сосредоточенность, а суровую, воинственную гордость. Он услышал не просто барабанный бой, а гимн. Суровый, гортанный, чужой гимн школы Дурмстранг. Огромный корабль вырывается из глубины озера у Хогвартса. На борту — рослые, крепкие парни в багровых мантиях и меховых накидках. Их лица суровы, взгляды оценивающие. Они маршируют в Большой Зал, и их директор, Каркаров, представляет свою школу. А потом — феерия Шармбатона, прекрасные девушки в шелку, мадам Максим, и пение их гимна, такого же легкого и воздушного. И потом все ждут гимна Хогвартса, а его нет, только жалкая писклявая песенка, от которой все смеются... Гарри почувствовал, как из его груди рвется что-то горячее и горькое. Обида за свою школу, за свой дом, который оказался таким убогим на фоне этих великолепных чужаков. Он встал. Стулья вокруг него были не деревянными скамьями, а пластиковыми. Но он этого не видел. Он открыл рот. И из его горла, тихо, сбивчиво, но с отчаянной страстью, полилась мелодия. Та самая, писклявая и нелепая, но их гимн. Гимн Хогвартса. «Hogwarts, Hogwarts, Hoggy Warty Hogwarts...» В актовом зале больницы воцарилась шокированная тишина. «Дурмстранг» на сцене замерли в середине движения, ошеломленно глядя на худого парня в сером халате, который стоит посреди зала и поет какую-то дурацкую песенку. Пациенты смотрели то на него, то друг на друга. Мадам Помфри замерла у двери, ее рука потянулась к свистку. — Гарри. Холодный, четкий голос, как лезвие, разрезал его пение. Рука легла на его плечо, не мягко, как обычно, а твердо, почти грубо. Том встал рядом. — Прекрати. Сейчас же. Ты в актовом зале больницы Св. Мунго. Эти люди — танцоры. Никакого Хогвартса. Никакого гимна. Дыши. Смотри на меня. Гарри моргнул. Суровые лица в багровых мантиях расплылись, превратившись в смущенных парней в темных трениках. Музыка в голове стихла. Он понял, что стоит, открыв рот, и все на него смотрят. Жгучий стыд залил его с головы до ног. Он резко опустился на стул, уткнувшись лицом в ладони. На сцене после короткой паузы снова заиграла музыка, и «Дурмстранг» продолжили танец, но уже без прежнего энтузиазма, бросая украдкой взгляды на странного пациента. После концерта, когда их вели обратно в отделение, Гарри шел, не поднимая глаз. Том молчал рядом. Вернувшись в свою палату, Гарри сел на кровать, обхватив голову руками. Грусть, глухая и беспросветная, давила на него тяжелым камнем. — Ты расстроен, — констатировал Том, стоя в дверях. Он не спрашивал. — Да, — пробормотал Гарри в колени. — Из-за вчерашнего? Из-за Блэка? Гарри кивнул, не глядя. — Он... он предал меня. Встал на их сторону. — Он не предал тебя, — спокойно сказал Том, заходя внутрь и присаживаясь на соседнюю койку. — Он действовал в рамках реальности. Макгонагалл, при всей ее строгости, рациональна. Снейп, каким бы отвратительным он ни был, — специалист. Блэк, как адвокат, понимает силу систем и протоколов. Он пытался тебя защитить, но понял, что открытая конфронтация с лечащим врачом в присутствии заведующей только ухудшит твое положение. Его отступление было тактическим. Он пытается помочь тебе в долгосрочной перспективе, а не бросаться в сиюминутную драку. — Это звучит как предательство, — упрямо сказал Гарри. — Это звучит как взрослый поступок, — поправил Том. — Который ты, погруженный в свои фантазии, пока не в силах оценить. Твои выдуманные друзья, наверное, говорят тебе другое? Поддерживают твою обиду? И тут, как по щелчку, в комнате словно потеплело. Появилось ощущение присутствия. — Он не прав, Гарри! — раздался голос Рона. — Сириус должен был биться за тебя до конца! — С точки зрения эмоциональной поддержки — да, — добавил более сдержанный голос Гермионы. — Но Том, к сожалению, прав с рациональной точки зрения. Адвокат должен выбирать стратегию, а не жесты. Том даже не повернул головы. Его глаза были прикованы к Гарри. — Их не существует, Гарри, — произнес он без тени сомнения. — Ты снова уходишь от реальности. Вместо того чтобы принять сложную правду о мире и людях, ты создаешь удобные голоса, которые говорят тебе то, что ты хочешь слышать. Это не помощь. Это побег. И каждый такой побег отдаляет тебя от выздоровления. Что-то в Гарри надломилось. Все накопившееся за эти дни — крах его мира с Роном и Гермионой, предательство Сириуса, унижение на концерте, и теперь этот холодный, безжалостный анализ Тома, который пытался отнять у него последнее, что у него оставалось. — ОСТАВЬ ИХ В ПОКОЕ! — закричал Гарри, вскакивая. Его голос сорвался на визг. — Они реальны! Реальнее, чем ты! Они мои друзья! Они всегда со мной, в отличие от всех вокруг! Ты просто... ты просто как все! Ты хочешь, чтобы я был один! Чтобы я был пустым, как они! Том поднялся. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, казалось, промелькнула тень чего-то — разочарования? Нетерпения? — Я хочу, чтобы ты был здоров, Гарри. А здоровье начинается с признания реальности, какой бы горькой она ни была. — А я хочу, чтобы ты ОТСТАЛ! — Гарри почти выбежал из палаты, толкнув Тома плечом. Он бежал по коридору, не зная куда, лишь бы подальше от этого холодного голоса разума, который пытался отнять у него последние призраки счастья. Он не видел, как Том, оставшись один в палате, медленно выпрямился. Не видел, как его пальцы провели по складкам халата, разглаживая их. И не слышал тихого, почти неслышного вздоха, который прозвучал не как вздох человека, а как шипение воздуха из трещины в стене.