Сломленный

Коридор был пуст. Гарри возвращался из душевой, чувствуя непривычную лёгкость после разговора с Томом и Драко. Вода была горячей, он долго стоял под струями, позволяя им смывать усталость и напряжение последних недель. Жизнь налаживалась. Впервые за долгие годы он чувствовал себя почти нормальным. Почти счастливым. Волосы ещё были влажными, когда он завернул за угол. Шаги гулко отдавались в тишине коридора — время было позднее, большинство пациентов уже спали. Только дежурные лампы тускло освещали путь. Он не заметил, как из-за угла выскользнула тень. Удар в спину был таким сильным и неожиданным, что Гарри врезался лицом в кафельную стену, прежде чем рухнуть на пол. Звезды вспыхнули перед глазами, мир на миг потерял очертания. Он попытался вдохнуть, но сухая, костлявая ладонь уже зажимала рот, вдавливая голову в холодный пол. — Тише, мальчик, тише, — прошептал знакомый голос прямо в ухо. Безумный, сладкий, страшный, с приторными нотками, от которых кровь стыла в жилах. — Ты должен вспомнить. Только так ты вспомнишь. Через боль. Через унижение. Все великие истины открываются через страдание, через плоть, через сломление... Я учил этому многих, но ты — особенный. Ты — избранный. Дамблдор. Гарри рванулся, вкладывая в движение всю силу отчаяния. Но старик был неожиданно силён — не той дряхлой старческой силой, а силой безумия, одержимости. Его пальцы впились в плечи, прижимая к полу с такой мощью, что Гарри показалось, будто кости сейчас хрустнут. Вторая рука рванула больничные штаны вниз, обнажая кожу, и холодный воздух коридора коснулся того, чего касаться не должен был. — Нет! — попытался крикнуть Гарри, но ладонь только сильнее вдавилась в рот, надрезая губы о зубы. Солёный привкус крови заполнил горло. — Ш-ш-ш, — старик навалился сверху, прижимая Гарри к полу всем своим тощим, но тяжёлым телом. Его борода, грязная и спутанная, царапала шею. От него пахло мочой, потом и чем-то сладковато-гнилостным, как от давно нестиранного белья. — Сейчас, сейчас ты всё поймёшь. Дверь открывается... открывается... Скоро ты увидишь истину. Она внутри тебя, глубоко. Я помогу тебе её достать. Гарри бился, царапал ногтями кафель, пытался ударить локтем, пяткой, любой частью тела. Но силы были неравны. Худое, жилистое тело придавило его, не давая пошевелиться. Он чувствовал, как трясущиеся пальцы старика ощупывают его ягодицы, как тот возится сзади, расстёгивая свои штаны. Секунды тянулись бесконечно. А потом пришла боль. Острая, разрывающая, невозможная. Гарри закричал в ладонь, заглушавшую рот, забился сильнее, но старик только сильнее надавил, входя глубже, разрывая его изнутри. Тёплая кровь потекла по ногам. — Вот так, вот так, — бормотал Дамблдор, двигаясь внутри него с судорожными, рваными толчками. Его дыхание было хриплым, прерывистым, в нём слышалось наслаждение. — Терпи, мальчик. Через боль к истине. Все великие пророки проходили через это. Теперь ты — один из нас. Теперь ты понимаешь. Гарри чувствовал, как сознание ускользает. Боль была такой всепоглощающей, такой чудовищной, что разум просто отказывался её принимать. Перед глазами поплыли пятна. Руки перестали слушаться. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — тень в конце коридора. Чья-то фигура. Кто-то бежал к ним. А потом — ничего. Том возвращался из библиотеки, когда услышал странные звуки. Сначала он подумал, что ему показалось — в «Бёрдс» всегда было шумно по-своему. Но потом звук повторился. Приглушённый, сдавленный. Не крик — скорее хрип. Он побежал. Завернув за угол, он увидел это. Старик Дамблдор, тот самый опасный пациент из изолятора, лежал на Гарри. Его штаны были спущены, и он судорожно двигал бёдрами, входя в неподвижное тело подростка снова и снова. Гарри не шевелился. Его лицо было повёрнуто в сторону, глаза закрыты, изо рта тянулась тонкая нитка слюны с кровью. Мир для Тома сузился до одной точки. Всё, чему его учили, все его диагнозы, вся его неспособность чувствовать — исчезло. Осталась только чистая, первобытная ярость. — СЛЕЗЬ С МОЕГО ДРУГА! Он не помнил, как схватил тяжёлую металлическую кружку, стоявшую на подоконнике. Не помнил, как замахнулся. Помнил только звук — глухой, мокрый удар по голове, и как тело старика дёрнулось, обмякло и завалилось набок, оставляя Гарри в луже крови и других жидкостей. Том отшвырнул кружку. Она с грохотом покатилась по полу. Он опустился на колени рядом с Гарри, и только тогда его руки задрожали. Кровь. Везде была кровь. И не только кровь. — Гарри... — голос сорвался. — Гарри, ты слышишь меня? Он трясущимися руками натянул на друга штаны, стараясь не смотреть на то, что осталось внизу. Гарри не двигался. Его лицо было белым как мел. — Гарри, пожалуйста... — Том никогда не молился, никогда не просил. Но сейчас слова сами срывались с губ. — Пожалуйста, только живи. Только живи. Из-за угла вылетели Люпин и Снейп. Увидев картину — лежащего без сознания Дамблдора с размозжённой головой, бледного как смерть Тома, и Гарри, неподвижного, с разорванной одеждой, в луже крови, — они замерли на секунду. Этой секунды хватило, чтобы осознать весь ужас происходящего. Люпин бросился к Гарри первым. Опустился рядом, коснулся лица, проверяя пульс. — Жив, — выдохнул он. — Том, молодец, ты молодец. Снейп, вызывай скорую, полицию, всех! Снейп уже набирал номер, но сначала подошёл к Дамблдору. Проверил пульс. — Жив, — процедил он, и в его голосе было столько ненависти, сколько Том никогда не слышал. — Тварь. Хагрид, услышав крики, уже бежал по коридору. Он оттащил Дамблдора, который начал приходить в себя и бормотать что-то про "дверь" и "истину". Снейп и Люпин осторожно подняли Гарри, стараясь не касаться повреждённых мест. Гарри не приходил в сознание. — В процедурную, быстро, — скомандовал Снейп. — Том, ты со мной. Расскажешь всё. Гарри очнулся в своей палате через два дня. Первое, что он почувствовал — боль. Тупая, ноющая, глубокая. Между ног. Внутри. Боль, которая не проходила, которая напоминала о себе каждым движением, каждым вздохом. Второе — пустоту. Абсолютную, всепоглощающую пустоту внутри, где раньше были надежда, радость, страх, боль — всё, что делало его живым. За окном было темно. Ночь. Или день? Он не знал. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал только эту пустоту. А потом пришли воспоминания. Чужие руки на своём теле. Сухие, костлявые пальцы, ощупывающие его. Тяжёлое, вонючее дыхание старика. Боль, разрывающая изнутри, когда он вошёл. Судорожные движения. Хриплое дыхание над ухом. И его голос: "Через боль к истине". Гарри зажмурился, пытаясь выкинуть это из головы. Но образы возвращались снова и снова. Тактильные ощущения — он чувствовал это до сих пор. Чувствовал, как тот внутри него, как двигается, как разрывает. По щекам потекли слёзы. Он не плакал — слёзы текли сами, помимо воли. Тело реагировало, даже когда разум отказывался принимать реальность. В дверь постучали. — Гарри? — голос Тома. Тихий, осторожный. — Можно? Гарри хотел ответить, но горло сжалось. Ни звука не вырвалось. — Гарри, я знаю, что ты не спишь. Я слышу дыхание. Можно я войду? Молчание. Потом дверь приоткрылась. Том просунул голову, увидел Гарри, лежащего с открытыми глазами, и вошёл. Осторожно прикрыл дверь. Сел на стул рядом с кроватью. — Я здесь, — сказал он просто. Гарри не ответил. — Ты не представляешь, как я испугался, — продолжил Том, глядя в пол. — Когда увидел... это. Я думал, что убил его. Хотел убить. Если бы был нож — убил бы. Молчание. — Ты слышишь меня? Гарри? — Уйди. Голос был хриплым, чужим, как будто не его. Том замер. Посмотрел на друга. — Нет. — Уйди, — повторил Гарри. Громче. В голосе прорезались истерические нотки. — Уйди, уйди, УЙДИ! Том поднялся. Посмотрел на Гарри долгим взглядом. — Я приду завтра, — сказал он. — И послезавтра. И каждый день. Потому что ты мой друг. Потому что я тебя не брошу. Дверь закрылась. Гарри остался один. Гарри закрылся. Перестал выходить из палаты. Перестал есть — тарелки возвращались нетронутыми, пока Хагрид не начал приходить и кормить его с ложки, как маленького. Гарри не сопротивлялся, просто открывал рот и глотал, не чувствуя вкуса. Перестал говорить. Когда Снейп заходил с таблетками, он отворачивался к стене. Когда Том или Драко пытались поговорить — молчал, глядя сквозь них, как будто они были стеклянными. Ночью приходили кошмары. Руки старика, снова и снова. Движения внутри него. Боль. Он просыпался в холодном поту, задыхаясь от крика, который не мог вырваться наружу — горло сжималось, не пропуская звук. Он лежал, глядя в темноту, и ждал, когда придёт утро. Но утро не приносило облегчения. Днём приходили галлюцинации. Дамблдор — нет, не тот, безумный насильник, а другой, добрый, из его видений — появлялся в углу палаты. В белых одеждах, с длинной седой бородой, с голубыми глазами, полными мудрости и сострадания. Он улыбался, говорил что-то ободряющее. "Всё будет хорошо, мой мальчик". "Ты сильный". "Ты справишься". Гарри смотрел на него и чувствовал, как тошнота подступает к горлу. Этот добрый старик и тот, другой, насильник, были одним лицом. Одним человеком. Безумие не делало его другим. — Ты не настоящий, — шептал Гарри, сжимаясь в комок под одеялом. — Ты — тоже он. Вы все — одно. Уходи. Но добрый Дамблдор не исчезал. Просто смотрел с печалью и таял на закате, чтобы вернуться следующим утром. Рон и Гермиона тоже вернулись. Сидели на краю кровати, пытались говорить, утешать. Рон что-то рассказывал о своих делах, Гермиона цитировала книги по психологии. Гарри смотрел на них и чувствовал только опустошение. — Уходите, — сказал он однажды. — Вас нет. Я вас придумал. Вы никогда не существовали. Идите прочь. Они исчезли. Но не до конца. Где-то на грани зрения они всё ещё маячили, готовые появиться в любой момент. Тени. Призраки его больного разума. — Гарри, — Люпин сидел напротив, пытаясь поймать его взгляд. Это был уже пятый или шестой его визит. Гарри сбился со счёта. — Ты должен поесть. Ты должен поговорить с нами. Ты таешь на глазах. Ещё немного — и мы потеряем тебя. Гарри молчал. — Мы поймали его, — добавил Люпин. — Дамблдора. Его увезут в специальное учреждение для особо опасных преступников. Он больше никогда не появится. Никогда, Гарри. Ты в безопасности. — Но он уже появился, — прошептал Гарри. Голос был таким тихим, что Люпин едва расслышал. — У меня в голове. И не уходит. Он там всегда. И тот, другой, добрый — они оба. Каждую ночь. Каждую секунду. Я чувствую его. До сих пор чувствую. Внутри. Люпин закрыл глаза. Когда открыл, в них стояли слёзы. Снейп применял всё новые методы. Менял лекарства одно за другим — нейролептики, антидепрессанты, транквилизаторы, даже экспериментальные препараты, которые выписывал под свою ответственность. Пытался гипноз — Гарри закрывался, не поддаваясь. Пытался разговорную терапию — Гарри молчал. Гарри ненавидел его за это. Каждый раз, когда Снейп входил в палату, он чувствовал страх и злость. Врач. Лекарь. Тот, кто должен был защитить, но не смог. Где он был, когда старик насиловал его в коридоре? Почему не уследил? Почему позволил этому случиться? — Не подходи, — шипел Гарри, когда Снейп пытался приблизиться. — Ты такой же, как все. Вы все одинаковые. Говорите, что поможете, а сами... Сами позволяете этому случиться. Снейп останавливался, смотрел с непонятным выражением — смесью вины, боли и отчаяния — и уходил. Но возвращался снова. Каждый день. Том приходил каждый день. Садился у стены и просто сидел, не говоря ни слова. Иногда Гарри чувствовал его присутствие как единственное, что держит его в реальности. Тонкую ниточку, связывающую с миром живых. Но чаще — просто смотрел сквозь, не замечая. — Я не знаю, как помочь, — сказал Том однажды. Голос его звучал глухо, устало. — Но я здесь. Всегда. Драко пытался шутить. Приносил еду, которую Гарри не ел. Рассказывал новости, которые Гарри не слушал. Невил заходил, робко садился рядом и молчал вместе с ними. Иногда приносил Хедвиг — кошка тёрлась о руку Гарри, мурлыкала, но он не реагировал. Ничего не помогало. Месяц. Второй. Гарри таял на глазах. Под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось, будто глазницы пусты. Щёки ввалились, скулы заострились, ключицы выпирали под больничной пижамой. Он перестал выходить в душ, и Хагриду приходилось мыть его силой, пока Гарри смотрел в одну точку, не сопротивляясь, как кукла. Появились мысли о смерти. Сначала робкие, далёкие, потом всё навязчивее, всё громче. Перестать чувствовать это. Перестать помнить. Перестать ощущать его внутри себя каждую секунду каждого дня. Просто — ничего. Пустота. Тишина. Он нашёл в туалете старую бритву, спрятанную кем-то из пациентов в щели за раковиной. Долго смотрел на лезвие, на то, как свет играет на металле. Приставил к запястью. Нажал. Тонкая красная полоска проступила на коже. Ещё немного. Ещё чуть-чуть — и всё кончится. — ГАРРИ! Дверь с грохотом распахнулась. Хагрид, проверявший, почему Гарри так долго, ворвался в туалет и выхватил бритву из ослабевших пальцев. Гарри даже не сопротивлялся. Просто смотрел, как огромный санитар сжимает его в объятиях, бормоча что-то сквозь слёзы. Всё было неважно. Всё было пусто. Бритву отобрали. Окно в туалете заварили решёткой плотнее — теперь даже муха не пролетела бы. Снейп прописал новые препараты — сильные, тяжёлые, от которых мир становился ватным, а мысли — вязкими, как патока. Они делали Гарри сонным, вялым, почти неживым. Он часами лежал, глядя в потолок, и даже думать было трудно. Но мысли о смерти не уходили. Просто стали тише, глубже, как вода, затаившаяся подо льдом. Они ждали своего часа. В его сознании теперь жили двое. Дамблдор-насильник, который приходил по ночам и делал своё грязное дело снова и снова — входил в него, разрывал, шептал свои безумные речи о "правде через боль". Гарри чувствовал это каждую ночь, просыпался с криком и долго не мог понять, где реальность, а где кошмар. И Дамблдор-директор, который появлялся днём и говорил о добре, о свете, о том, что всё будет хорошо. Он улыбался, и его голубые глаза светились мудростью, и Гарри хотелось верить ему. Но он не мог. Потому что эти глаза принадлежали тому же лицу, которое по ночам насиловало его. Две стороны одного безумия. Две стороны одной травмы. Гарри перестал различать, где реальность, а где кошмар. Может, весь этот мир — один большой кошмар. Может, он всё ещё лежит в той зелёной вспышке, умирая вместе с родителями. Может, он уже умер, и это — ад. Вечное возвращение к моменту, когда чужое тело входит в твоё, разрывая тебя изнутри. — Гарри. Голос пробивался сквозь вату. Кто-то звал его. Давно, кажется. Много раз. — Гарри, ты здесь? Ты слышишь меня? Он с трудом повернул голову. Том сидел рядом. Настоящий. Живой. Не призрак. На его лице были следы бессонных ночей — тени под глазами, осунувшиеся черты. Но глаза смотрели ясно. В них было что-то, чего Гарри давно не видел в себе. Жизнь. — Том, — прошептал он. Голос был чужим, хриплым от долгого молчания. — Зачем ты меня спас? Том сжал его руку. Крепко, до боли. — Потому что ты мой друг. Потому что я... — он запнулся, подбирая слова, которые давались ему так трудно. — Потому что я люблю тебя, идиот. Ты единственный человек, который принял меня таким, какой я есть. Со всеми моими диагнозами, с моей холодностью, с моей неспособностью быть нормальным. Ты единственный, кто сказал, что я не лишний. Не забывай это. Гарри закрыл глаза. Слёзы снова потекли — горячие, солёные, бесконечные. Но в груди что-то дрогнуло. Крошечное, почти незаметное, как первый росток после пожара. Жить. Может, ещё есть зачем. Он сжал руку Тома в ответ. Слабо, едва ощутимо. Но сжал. — Ты тоже, — прошептал он. — Ты тоже мой друг. Ты тоже... не лишний. За окном занимался рассвет. Серый, тусклый, больничный рассвет. Но это был свет. Новый день. И, может быть, в этом дне было что-то, ради чего стоило продолжать дышать.