Шисуи Учиха улыбался.

*** Шисуи Учиха улыбался. Это была его вторая натура, надежная маска, выточенная годами. Он улыбался, проходя по улицам Конохи, кивая знакомым. Улыбался, выслушивая доклад молодого генина. Улыбался, глядя, как закат окрашивает лицо деревни в кровавые тона — цвета его клана. Его квартира была безупречно чиста, почти стерильна.Ни пылинки, ни лишней вещи. Тишина здесь была иной — густой, вязкой, наполненной эхом несказанных мыслей. Он снял повязку,и черная бездна мангекеё поглотила комнату. Но даже ей не было дела до этой тишины. Внутри, в этой бесконечной тьме, было так же пусто, как и снаружи. Он подошел к единственному украшению в комнате — небольшой фотографии. Итачи, еще мальчик, смотрел оттуда серьезным, доверчивым взглядом. Шисуи провел пальцем по холодному стеклу. Он помнил всё с того дня, запах сакуры, тяжесть слов, которые он тогда произнес: «Защищай деревню. Люби ее следующее поколение, как себя». «Как себя», — беззвучно повторили его губы. А что было любить в себе? Машину, созданную для миссии? Идеальный инструмент, чья острота измерялась в завербованных шпионах и бесшумных устранениях? Он любил Коноху. Любил так яростно и безоговорочно, что ради этой любви согласился стать ее тенью, ее грязным секретом. Он убивал чужих, убивал своих. Каждое «исчезновение» на его счету оставляло не рану на теле, а трещину в душе. Трещину, которую он тщательно склеивал той самой улыбкой. Его глаза, эти легендарные самоцветы, способные внушать любые иллюзии, не могли создать одну-единственную — иллюзию покоя для себя. Он видел насквозь чужие страхи, манипулировал чужими мыслями, но не мог остановить нескончаемый шепот в собственной голове. Шепот имен, лиц, последних взглядов.Они смотрели на него по ночам из темноты Магэкеё, безмолвный хор обвинений. Иногда, в редкие моменты слабости, он думал об Итачи. О том мальчике, который нес бремя, слишком тяжелое для его хрупких плеч.Шисуи хотел оградить его, взять часть этой ноши на себя. Но как взять то, что уже придавило тебя до земли? Он давал Итачи советы, тренировал его, готовил к жестокому миру, который сам же и помогал создавать. Он растил его палачом и при этом надеялся, что тот останется человеком. Лицемерие, пропитанное добрыми намерениями. Он подошел к окну. Деревня жила своей жизнью: огни, смех, обычные заботы. Мир, который он охранял, был так близко и так бесконечно далеко. Он был его невидимым стражем и вечным изгоем. Никто не постучится к нему просто так, чтобы выпить чаю. Никто не спросит: «Шисуи, как ты на самом деле?» Его ответом все равно была бы улыбка. Он чувствовал усталость. Не физическую — его тело было выточено до совершенства. Усталость души, которая десятилетиями несла груз, не имея права согнуться под его тяжестью. Он был камнем, о который разбивались волны предательства и долга, но даже камни со временем истираются в песок. Шисуи вздохнул, и звук был таким же тихим и безжизненным, как все в этой комнате. Он снова надел повязку, скрывая вечную тьму своих глаз. Завтра он снова будет улыбаться. Завтра он снова будет совершенным шиноби, безупречным Учихой, верным другом. Но сегодня, в этой безупречной, пустой тишине, Шисуи Учиха позволил себе одну-единственную, невидимую миру, мысль: он был самым одиноким человеком в Конохе. И его величайшей иллюзией было то, что это никому не видно.