Часть 1

Деревня вымирала. Каждую ночь кто-то уходил из дома — неспешно, шаркая ногами — и погружался в океан. Не меняясь в лице, не замечая, как вода наполняет легкие, а сердце застывает с последним отзвуком церковного колокола — ровно в полночь. Ушел суровый Эйм с вплетенными в бороду ракушками, большими сухими руками и озорной ухмылкой. А вместе с ним сказки о моряках, влюбляющихся в русалок. — Дядюшка Эйм, а почему у русалок зеленые волосы? — спрашивала Элиза, накручивая на палец светлые локоны. Тогда еще в деревне не начали пропадать люди, и у костра на берегу каждый вечер собирались дети. — Все знают, что это для фотосинтеза, дышать-то под водой не принято, — ворчал под нос мальчишка с веснушками, прижимая к груди энциклопедию. Ему сказки казались глупостью, но он их не пропускал. — Дурак! Там просто нормальных парикмахерских нет, они тиной красятся, — фыркнула девочка с маленькими ушами — у нее дедушка каждый месяц седину тонировал. Для солидности, как он всегда оправдывался, подмигивая работницам единственного салона красоты в деревне. — Сама дура! Пигменты из тины не делают! Санни иногда приходил послушать, как они спорят: способны ли зеленые волосы на фотосинтез, есть ли на дне океана магазины «Все за сто ракушек» и смогла бы русалка влюбиться, если бы моряк принес ей краску для волос, а не читал глупые стихи. Эйм смеялся громко, раскатисто, когда дети с водорослями на голове извивались на песке как зеленые гусеницы, сочиняли стихи и разыгрывали сценки о мореплавании. Санни смеялся вместе с ними, давясь теплым воздухом, соленым и чуть прогорклым от тины, неделю гниющей под жаркими лучами солнца. А потом Элизу позвал океан. Эйм среагировал первым: вытащил из воды и крепко держал, пока она брыкалась с пустым выражением лица. — Это ваши сказки свели ее с ума! — спустя месяц рычал ее отец, щуплый клерк на две головы ниже Эйма. — Верните мою девочку, верните немедленно! — рыдала ее мать, тщетно пытаясь расшатать могучую фигуру. У них обоих сдали нервы: Элиза ни на что не реагировала, а в полночь вставала и шла к океану. Любые попытки остановить ее оканчивались крахом. Не помогали ни веревки на запястьях, ни забитые досками окна, ни дежурства у кровати — ничего. Элиза каждую ночь приходила на зов. И каждую ночь Эйм возвращал ее домой. — Как победить русалку? — спрашивал мальчишка с веснушками. Он давно перестал носить с собой энциклопедию и готов был поверить в любую сказку, лишь бы увидеть отблеск пламени на светлых локонах, подпрыгивающих от смеха. — Это моя вина, это я ей волосы тиной намазала… — всхлипывала девочка с маленькими ушами. Эйм вздыхал, обводил взглядом побережье, проверяя не зовут ли еще кого треклятые русалки, и прижимал детей к широкой груди, гладя по спинам. Не лгал, что все будет хорошо. Еще через месяц родители увезли Элизу в город. Поговаривали, что они нашли хорошую клинику с решетками на окнах и толковыми врачами. Казалось тогда, что страшное позади, но океан всегда получал свое. И уже на следующий день после их отъезда Санни хватал бредущего по песку Эйма за руки, за ноги, за торс, но силы у того было хоть отбавляй. — Вы же выжили! Победили океан! — Санни хрипел, давясь слезами. Ткань тельняшки трещала в его дрожащих пальцах, грозя разорваться. До ближайшего дома было пятнадцать минут бегом, до смерти Эйма — не больше пяти. — Помните, как вы разбились о скалы? Помните, как дразнили акул, дрейфуя на обломках?! Санни и сам вырос на сказках Эйма, на его воспоминаниях о быте моряков, о том как за секунды штиль превращался в беспокойные волны. Видел, как тот хмурился, решая проблемы на суше, но не терял своей живости. А когда океан позвал, в упрямых глазах Эйма не осталось ничего настоящего. Лишь покорность глубине, где безжизненность поглощала пестрые рифы и сила воли не имела значения. Деревню охватила паника. Кто мог бежать — сбежал. Сначала семьи с детьми, ведь некому было больше вытаскивать из воды. Затем молодежь. Остались лишь упрямые старики, не готовые покинуть дома, в которых провели всю свою жизнь, да пьяницы, поселившиеся в заброшенной пивоварне. И Санни, конечно, тоже остался. Когда ушла его бабушка, он даже не плакал. Смотрел, как она сама переставляет ноги впервые за долгие годы, и не мешал — ее разум, разрушенный болезнью, наконец перестал кричать. Обрел страшный, леденящий душу покой. Но все же покой. — Я останусь до конца, — прошептал он, обещая ей, себе и проклятому океану. Последний свидетель, ждущий, когда позовут его самого. — Ты называла меня солнышком, но я не знал как светить… Санни провожал деревенских до кромки воды: звуки его шагов неизменно заглушало тяжелое шарканье. Драмы не было, лишь долг — проводить в последний путь. — Когда я был маленьким, вы подарили мне лошадку из сосны, — шептал он мистеру Блэквуду на прощание, вспоминая аромат смолы и скрежет стамески по дереву, а для его жены Сары на следующий день он напевал колыбельную, под которую слаще всего спал в детстве. Маленькие светлые моменты всплывали в памяти, становясь лучшей эпитафией, чем смогли бы любые высокопарные речи. Океан, собравший осколки прошлого как причудливые ракушки, позвал Санни последним. Солнце угасло в ледяной воде за минуты, и не было никого, кто мог бы проводить его в последний путь. Лишь шелест волн. И самое дорогое — на дне.