-

Земля всё ещё сотрясалась. Дым окутывал обугленные руины Каэнри'ах, как погребальный саван. Золотые знамёна исчезли, гербы королевских домов давно сорваны с балюстрад. Даже ястреб и змея — символы предвидения и долга — лежали разорванные на части и наполовину погребённые под обломками. Толстый слой пепла покрывал руины некогда безупречных коридоров Академии, ныне полуразрушенных. Мрамор прорезала кровь павших солдат, которые никогда не знали настоящей войны. По крайней мере, не такой войны. Не войны против бессмертных богов. Не войны против небесных сущностей. Павшие фигуры валялись на полу, как насмешка, сломанные пополам клинки не имели ни шанса. В небе над Каэнри'ах больше не было люминархов — только разломы и падающие сталактиты. Сквозь образовавшиеся трещины пробивались прожилки света из внешнего мира. Вместо того, чтобы освещать подземный мир ангельскими лучами, это было больше похоже на ослепляющее сияние. Карающий свет Селестии. Катастрофа превратила некогда великое королевство в руины. И теперь даже самые светлые умы рассеялись, как пепел по ветру. Дайнслейф стоял на обломках Тронного зала, где разноцветные витражи когда-то отражали солнечный свет — прежде чем разлетелись на сотни тысяч осколков. Он тяжело дышал, дрожал, держась одной рукой за треснувшую колонну. Другой он схватился за символ на нагруднике, где инеем расцветала порча. Проклятие извивалось под его кожей, сотни голосов терзали его разум. Но всё же — он сопротивлялся. Шаги, тихие, но уверенные, эхом разносились в тишине. Ведрфёльнир вышел из тени, его мантия была запачкана засохшей кровью. Глаза его были завязаны тканью, которая теперь стала бесполезна — покойный Тёмный король выжег их. И всё же он двигался без колебаний, словно знал каждый свой шаг ещё до того, как делал его. — Тебе не стоит быть здесь, — прорычал Дайн, и в его голосе слышались боль и гнев. Он уставился на человека, которому доверял больше, чем кому-либо другому. На свою семью. На своего брата. Ведрфёльнир больше не выглядел, как принц из пророчества. Его одеяние было разорвано, и без того бледное лицо осунулось от постоянной бессонницы и чувства вины. Но его голос был твёрд. Такой же, как и всегда: читал он истории о звёздах своему младшему брату или излагал пророчества в дворцовых залах. Теперь от этого у Дайна закипала кровь. — Где они?! — Они ушли, — тихо сказал он. — Рейндоттир, Рери, Хрофтатюр... Даже Сурталоги. Они выбрали свой путь. — А ты? — голос Дайна скрипел, хриплый от криков по умершим. — Это и есть твоя великая судьба, Ведрфёльнир? Отказаться от всего, что ты поклялся защищать? Брат вздрогнул, услышав своё полное имя, которым младший брат никогда его не называл. Дайн наслаждался болью, которую это причиняло. — Это королевство пало задолго до того, как обрушились потолки пещер, — произнес Вед, слова лились тихо. С сожалением. — Ирмин был пустым местом. Придворные были развращены. Мы все знали. и мы не остановили его вовремя. — Ты мог это остановить, — огрызнулся Дайн. — Ты предвидел, что это произойдет! Ты всё видел! И теперь ты убегаешь? С теми самыми людьми, которые позволили этому случиться? Вед хранил молчание. — Мы должны были защищать это место! Все мы. Одарённые. Грешники. Я думал, мы носим это название, потому что оно что-то значит. Его голос дрогнул. — И когда боги нанесли удар, что вы сделали? Вы отвернулись. — Я предупреждал двор, — сказал Вед. — Они не послушали. — Не делайте вид, что твои руки чисты. Вед стоял неподвижно, не дрогнув. — Это не так. Я никогда не утверждал обратного. — Ты оставил людей умирать. Детей. Стражу. Наших друзей. Ты хотя бы помнишь имена тех, кто умолял нас о помощи? Тех, кто верил в нас? — Я помню каждое имя, — прошептал Вед. Кулаки Дайна тряслись, дыхание было прерывистым от чего-то более глубокого, чем ярость. Горе. Чувство вины. — Ты должен был остаться. Тебе стоило сражаться. Если бы ты был рядом со мной — если бы кто-нибудь из вас был рядом — возможно, мы смогли бы спасти хотя бы часть этого королевства. — Я бы погиб рядом с тобой, — сказал Вед. — И ты бы сейчас здесь не стоял. Это было утверждение, а не вопрос. Он говорил так только тогда, когда был уверен в будущем. По телу Дайна пронёсся резкий толчок. Он зашипел, схватившись за плечо — там, где разрасталась порча. Вед придвинулся ближе, опустившись на колени ровно настолько, чтобы сказать низким тоном. — Проклятию нужна твоя душа. Со временем оно усилится, разрушая не только твоё тело, но и разум, твои воспоминания. Единственный способ избежать боли — покинуть Тейват сейчас. Временная брешь в границах мира не продлится долго. — Я не собираюсь, — процедил Дайн сквозь стиснутые зубы, — бросать их. Вед молчал, словно изучая что-то глубоко в душе Дайна. Словно пытался разгадать его судьбу. Затем он слегка ссутулился, как будто пришел к пониманию. — Я знаю, — вздохнул Вед. — Ты никогда не смог бы. Вот почему я принёс это. Он сунул руку под мантию и вытащил знакомое серебряное кольцо. Дайн замер. Кольцо излучало слабую циклическую энергию, как будто внутри него было что-то, что подчинялось самому времени. Серебряная форма была выполнена в виде змеи, обвивающейся вокруг своего хвоста, — уробороса. Рыцарь когда-то давным-давно желал его. Когда он был ещё маленьким ребенком, его очаровала элегантная форма и внешний вид. И его значение — статус старшего брата в качестве Главного Пророка. Он с гордостью любовался им, всегда шутил, что наденет его, и в ответ получал поддразнивающие шуточки от своей старшей половины. Он всегда хотел, тогда, но сейчас... При таких обстоятельствах… Те детские шалости сейчас кажутся такими ничтожными. — Кольцо Нибелунга, — Вед протянул его на ладони. — Я наложил на него заклинание, которое восстанавливает состояние тела. Временный якорь. Это замедлит разрушение... от проклятия. Дайн уставился на него, не двигаясь. — Зачем отдавать его мне? — холодно спросил он. — Чтобы я мог и дальше страдать? Стал твоим памятником тому, что ты оставил позади? — Нет, — сказал Вед, — чтобы ты помнил. Он вложил кольцо в ладонь Дайна. — Ты последний истинный хранитель нашей истории, Дайн. Не Грешники. Не боги. Ты. Ты всë видел и всë равно решил остаться. — его голос по-прежнему был невыносимо спокоен. — Наследие Каэнри'ах будет живо в тебе. Голос Дайна понизился до низкого рычания. — И откуда ты знаешь — это действительно моë решение или очередное из твоих проклятых пророчеств? Тогда Вед повернулся к нему лицом. Его глаза уже давно были закрыты тканью — Дайн никогда больше не увидит этих голубых глаз своей семьи. Но Дайн всë ещë чувствовал на себе его взгляд. И в нем не было пророчества, только горе. Только любовь. — Потому что я уже переживал это мысленно, — ответил Вед. — Тысячу раз. И каждый раз ты остаешься. Ты всегда остаешься. — Что бы я ни сделал, это не переубедит тебя. Дайн отвëл взгляд. Теперь его голос звучал тише, но с горечью. — Я ненавижу тебя за это. Вед кивнул. — Тогда ненавидь. Если тебе так будет легче. Ненавидь меня за то, что я ушел. Ненавидь меня за то, что я слишком много видел. Ненавидь меня за то, что я не остановил тебя. — Живи дальше, хотя бы для того, чтобы отомстить мне. Тишина. Ветер завывал в разрушенных башнях. — Однажды ты сказал, что мы спасем королевство вместе, — прошептал Дайн. — Я помню. — Ты солгал. — Я верил, что мы сможем изменить судьбу этого мира. — Я был слишком полон надежд, — сказал Вед. Затем, уже мягче, добавил. — Это был мой грех. Он повернулся, чтобы уйти. — Найди свою собственную судьбу, Дайн. Не следуй за нашей. Дайнслейф сжал кольцо в руке, стиснув зубы. Бездна завыла в его костях еще громче, но он не сдался. — Я всë запомню, — сказал он. — Хорошо, — был ему ответ. — Потому что однажды наши судьбы снова переплетутся. Вед развернулся, чтобы уйти, его изодранный плащ волочился по пеплу. Дайн не остановил его. Длинноволосый мужчина задержался на пороге разрушенного зала ещë на секунду. Достаточно, чтобы прошептать в последний раз. — Прости, брат. Но его голос унес ветер. А потом он исчез. Дайн остался один. В наступившей тишине он опустился на одно колено, прижимая кольцо к груди. Он не плакал. Он не мог. Не с сухим пеплом, всë ещë висевшем в воздухе. Не с криками и грохотом рушащихся зданий. Не тогда, когда Бездна скрежетала зубами у него за спиной. Но что-то ещë дало трещину внутри него. Что-то, что никогда не заживëт, сколько бы раз его тело не восстанавливалось. Что-то, что он будет носить в себе пятьсот лет.