Сианна. Прилив честности

      Она слышит его голос еще до того, как видит клубящийся по земле красный туман. Хриплая литания: «Сианна, Сианна-а…» И только один раз, в самом начале: «Рен». Видимо, ему так же непривычно произносить ее настоящее имя, как ей его слышать. Деталь, за которую она цепляется, в которую впивается, оцепеневшая от абсолютного ужаса. В развалинах стоит леденящий душу холод. Отзвук колокола слышен даже отсюда. Каждый удар бьет прямо в грудь, и Сианне кажется, что ее сердце огромное, раздутое от прилива крови и страха.       А голова-головушка пустая, как гроб. Гроб, в который сложат ее ошметки, если она не придумает что-нибудь умнее, чем бессмысленное лепетание:       — Д-детлафф… Д-дет…       — Я должен тебя спросить, — глухо произносит вампир, возникая перед ней в буквальном смысле из воздуха. — Ты… всегда мне лгала?.. То, что… нас связывало… это ложь?       «К чему эти паузы? Тебе же не нужно дышать». Не то что ей — а у нее от его грозного вида дыхание сперло. От него пахнет свежей кровью. Сианна великим усилием отдирает язык от неба и выпаливает:       — Детлафф, все не так просто! Я…       — О не-е-ет, все просто, — хрипит бывший любовник, сверкая острыми клыками и злыми глазами. — Ты либо лгала мне… либо нет.       «Да прекрати ты!» Детлафф стоит на фоне каменной разрушенной арки, но Сианна видит его в объятиях пламени. За его спиной горит дворец, вопят люди, и кровь, полноводная кровавая река течет по улицам разоренного города. Города, который принадлежит ей, который у нее украли. «Который этот полоумный должен был мне подарить».       Вместо этого он стоит здесь и скалиться на нее, как пес, у которого кость утянули из-под носа. И который перед этим нассал на твои любимые замшевые сапожки.       — Нет, — выдыхает Сианна слегка подрагивающим голосом. — Я тебе не лгала.       Это вырывается само собой, и, честно говоря, она не знает, правда это или ложь. Она просто выталкивает это из груди вместе с ударами колокола и гулом крови. И смотрит, пристально смотрит в бледно-голубые глаза.       Чувствует, как огонь бежит по венам, когда упрямое выражение сменяется в них растерянностью.       — Нет? — шепчет Детлафф.       Колокол утихает, вопли замолкают, а река из крови превращается в ручеек с красильной мануфактуры. С этим ручейком утекает ужас и страх.       — Нет, конечно, дуралей, — хмуро заявляет Сианна, подбоченившись. — Посмотри на себя, во имя всех святых! Высокий, видный, лицо как у эльфского принца, а сердце, как у…       Мягкосердечного болвана. «Скромный с виду тихоня», — она сама сказала это. Так, по наитию. Хотела бросить подколку, а вышло философское решение. Детлафф стоит, спрятав зубы, и словно ждет. Какое, какое у него сердце?       — Золотое, короче, — морщится Сианна, как будто это ужасный недостаток. — Все при всем.       — Почему тогда?.. — начинает Детлафф.       Опять это раздражающее длинное придыхание. Сианна наелась этого до горла.       — Лучше спроси не почему, а как, — перебивает она, взмахнув рукой. — Как твоя спина, милая? Как шрам? Больше не болит? Я вроде бы не сильно оцарапал. Или еще спроси про Ганса Стрегана. Как там твой товарищ? Оправился после когтей под ребра? Да нет, Дет, после такого мало кто оправляется. Или еще вот о чем спроси — как ты нынче путешествуешь по ночам? Хорошо ли одета? Что ешь? Кто с тобой? Что они тебе говорят? Как на тебя смотрят? Ты же так любишь, когда я под присмотром, правда?       Чиркает спичка в груди, и пламя растекается по венам. Сианна и не замечает, как начинает ходить между руин, пинать камешки и строить гримаски. Те самые гримаски, от которых лицо высшего вампира, и без того бледнющее, становится почти синюшного оттенка. Суча руками, пряча глаза, как провинившийся мальчишка, Детлафф не смеет ее перебивать. Как всегда.       О, как это выводит из себя!       — Спроси хоть что-нибудь из этого, — грозно приказывает Сианна. — Что-нибудь, кроме бесконечной ерунды из дурацких дамских романов. Признавайся, ты их читаешь? До сих пор?       — О-они, — выдавливает Детлафф, — красивые…       — Да. Красивые — и фальшивые, — безжалостно говорит Сианна. — Прямо как все твои слова. Как все твои мысли. Как ты там однажды мне сказал? «Мы словно живем в романе». Ты словно живешь в романе. Не впутывай меня в это дерьмо.       — Ты говорила, — выпаливает Детлафф, обнажив клыки, — что они тебе нравятся.       — Я говорила, что они забавные, — отрезает Сианна. Указывает пальцем себе за спину. — Это не забавно, Детлафф. Нисколечко.       — Я просил прийти, — выдыхает Детлафф. — Я дал тебе три дня.       — Которые меня продержали в клетке, — формально не совсем, но его это не касается. — Не надо думать, что ты единственный, кто хочет упрятать меня от мира.       Теперь у нее есть любимая сестрица. Перед глазами вспыхивает ее лицо, почему-то в ореоле, как лик святой. Сианне хочется сжать руки на ее тонком бледном горле, хочется душить ее и повторять: «Это из-за тебя, из-за тебя, из-за тебя!» Но сестра только улыбается в ответ и смеется знакомым звонким смехом.       К глазам приливает жар, и Сианна с досады бьет носком по одному из камней и кричит от боли:       — С-сука!.. Нет, — зло шипит при этом, когда видит, что Дет бросается ей помочь. — С меня хватит твоих нежностей. Это все, что ты хотел спросить? Любила ли я тебя или нет? Любила. Доволен? Что-то еще? Говори, давай. Не стой столбом.       «Хоть столб хорошенький».       — Ты требовала… чтобы я убивал… — тяжело сглотнув, принимается выдыхать Детлафф, — невинных людей…       — Да, я та еще дура, — фыркает Сианна и снова указывает на горящий город. — От тебя этого и требовать не надо.       — Замолчи! — выпаливает вампир, шипя, как кот перед собакой. — Ради тебя я убивал! Ради тебя я…       — Сжег мой город? — зло спрашивает Сианна. — Перебил моих людей? Должны были пострадать только четыре мерзавца, Детлафф, — «и одна безжалостная, лицемерная тварь». — Мне нужен был самосуд, а не резня.       — Граф де ла Круа не был мерзавцем! — рычит Детлафф, наступая на нее. — Он хороший человек! Он помог мне! Он был добр ко мне…       «Опять все упирается в тебя». Помедлив всего секунду, Сианна принимается расстегивать мелкие пуговицы сюртука. На все про все уходит минуты две. Нынче в Туссенте теплые ночи — обнажаясь, она даже не зябнет.       Детлафф таращится на нее.       — Что? Забыл, как мои сиськи выглядят? — недовольно хмыкает Сианна. — А эти шрамы? Помнишь их? Помнишь, ты спрашивал, откуда они?       — Да, — тяжело сглатывает Детлафф.       — А я не говорила, помнишь? — улыбается Сианна.       — Да, — кивает Детлафф.       — Какой ты умница, — сладко воркует Сианна и запахивается с тихими словами: — А я, опять же повторю, та еще дура. Надо было сказать. Тогда, возможно, не было бы всей этой нелепицы. Ты не задавал бы дурацких вопросов и не лез ко мне с отповедью. «Хороший человек! Хороший человек!»       Она снова застегивает сюртук. Краем глаза она ловит две фигуры, застывшие позади них, и невольно краснеет. Черт. Она и забыла про этих олухов. «Плевать. Один из них все уже видел, а другой высохший стручок. Нечего стесняться». Сианна кокетливо оправляет короткую юбку.       Видит, как вспыхивают бледные вампирские глаза.       — Этот хороший человек, — вкрадчиво говорит она, — даже не пикнул, когда маленькую девочку, испуганную, бледную, голодную, избивали нагайками до крови. Даже глазом не моргнул, когда ее за волосы вытащили на середину перекрестка, чтобы бросить умирать. Как и другие хорошие люди, он краснел, он бледнел, он отводил взгляд, он тяжело сглатывал. И ничего, ничегошеньки не делал.       Сианна медленно идет по выжженной от солнца земле, и носки ее сапожек превращаются в туфельки, и вокруг ног шелестит оборчатая юбчонка. И сердце теперь болит не потому, что вдалеке бьет тревожный набат. Ее предали, оставили, выкинули. Ее солнце черное, как смоль, с лучами красными, как кровь.       Впервые за всю эту бесконечно длинную ночь вид горящего города вызывает в ней искреннюю радость.       — Этот хороший человек оказался хуже разбойника, — продолжает Сианна, не видя уже ничего, кроме огня — пламя далекого костра среди ночного леса. — Который накормил, напоил, обогрел и ни разу меня не предал. Человек-зверь оказался добрее рыцаря в сияющих доспехах.       Она оборачивается — и даже вздрагивает. На нее смотрит побитый пес. Побитый, паршивый, голодный, нечесаный, вымокший под дождем пес с зажатым между ног хвостом. Это так грустно, что даже смешно.       — Как поживает твоя Маргаритка? — спрашивает Сианна с улыбкой.       Хочет, как лучше. А Дет выдает:       — Никак. Ее ведьмак убил.       — Что? Ах ты, паршивец! — кричит Сианна, пронзая вышеназванного ведьмака убийственным взглядом. — Да ты хоть знаешь, как давно они вместе?! Она помнила его еще мышонком!       — Рен. Рена-а, — зовет Детлафф. И опять, опя-ять это придыхание (от которого уже хочется сдохнуть). — Почему?.. Почему ты?..       Почему ты не сказала мне? Почему ты ушла от меня? Почему ты любила, но все равно оставила? Почему, почему, почему? Тысяча разных «почему». «Ему триста лет, а ума, как у тринадцатилетней бестолочи». Так и есть. Он не просто тихоня. Он мальчишка. Которого выкормили бруксы и альпы в сухих лесах Назаира, про которого забыли друзья, о котором не волновались родители. Который, как кот, вечно сам по себе.       «Поэтому, Детлафф. Только поэтому».       — Потому что я — княжна, Детлафф, — говорит Сианна. — Я — королевская кровь. Я — Реннавед. Я — Сильвия-Анна из Туссента. Я хочу быть сильной, богатой и свободной. Хочу, чтобы около меня был тот, кто поймет меня. По-настоящему, искренне. Я ни секунды не думала о тебе, как о ком-то подобном. Наша любовь — мой каприз. Ты был сначала забавен. Потом очень мил. Потом я начала понимать тебя. А потом я устала. Я не Маргаритка, Дет. И не этот твой, как его…       Она машет в сторону старого вампира. Вот уж кто в свое время ее бы точно заинтересовал. Старые интеллигенты — бывшие повесы. С ним не было бы скучно, он бы не дал ей покоя. С ним все это предприятие завершилось бы влет.       — Я не могу и не хочу жить с тобой в старой дрянной квартирке, плести коврики и строгать игрушки — или чем ты там теперь занимаешься? — продолжает Сианна. — Я не желаю объяснять тебе, как устроена жизнь и почему ей нельзя научиться по книжкам. У меня нет для этого сотен лет. У меня нет времени тебя приручать.       С этими словами она подходит к нему ближе. Ветер крепчает, становится холодно. Ее бывший любовник стоит солевым, мраморным, каким угодно белым с черным столбом. В этой дурацкой куртке с дурацким выражением лица. Внезапно в ней просыпается нежность. Всепоглощающая, немного ехидная нежность к этому взъерошенному воробью, который сидит, нахохлившись, в уголке рамы ее окна. Который ждет пригоршни зерен или ласкового слова, который слабо понимает, очень боится, но неизменно хочет ее. Каждый раз, когда она видит его таким, она снова в него влюбляется. Либо таким, либо бешенным, но таким все же сильнее. Может, потому что Детлафф единственный, кого она таким видела. Единственный мужчина-мальчишка во всей ее жизни. «Похоже, это не мой типаж. Мне нравятся мужчины-мужчины». Такие, как ведьмак. Это ее тип тихонь.       Сианна широко разводит руки.       — Я любила тебя. На свой лад, — говорит она с внезапным приливом храбрости. — Но этого недостаточно. Недостаточно, чтобы я доверяла тебе, была рядом с тобой, оставалась с тобой. Мы никогда не будем вместе. Даже если ты меня украдешь, унесешь, укроешь, я выберусь, убегу, спрячусь так, что ты никогда не найдешь. Я не буду твоей. Я никогда не была твоей. Никогда.       Ветер сдувает прядку ей на лоб. Щекотно. Она, улыбаясь, расправляет грудь и говорит:       — Это все, что я хотела сказать. А теперь ты сделай то, что хотел. Ты же… непросто так… кружил передо мной… пируэты?       Ей не страшно. Сердце бьется, как бешеное, но не от ужаса, а от волнения. Кровь горит в венах. Азарт щекочет в груди. Сианна закрывает глаза и пытается представить, как она входит в замок Боклера вся в шелках и бархатах. На ее волосах венец, а в руке скипетр. Она садится на трон, на расшитую бисером и золотом подушечку с инициалами ее семьи. Елозит, перехватывает скипетр и перебирает ножками в прекрасных туфельках. Ей хочется увидеть зал, полный сановников, которые подобострастно склоняются перед ней, лепечут «ваша милость», называют владычицей. Но перед ней вдруг возникает Аннариетта: пышное платье с буфами, высокая прическа с премилой заколкой, надутые губки и хмурые бровки. Она мило злится, как в детстве, и кажется, вот-вот заплачет, топоча ножкой и тряся кудельками. Сианна закатывает глаза: «Ну садись-садись. Нюня. Эмгыр, вот, никогда не плачет». Но сестре все равно на кузена — она радостно вспархивает на золотой стульчик и принимается размахивать ручками, как хорошенькая курочка в гнезде. Розовенькая, круглощекая, очаровательная, она сидит на нем, как влитая. Княгиня Туссента.       Грудь горит огнем. Сианна понимает, что у нее глаза на мокром месте. «Ну что он там, господи?! Даже бывшую убить нормально не может!» Ей хочется приоткрыть веко или сказать что-то резкое — но она не успевает. Шелест, напоминающий взмах крыла, внезапный порыв ветра в лицо, и за ее спиной раздается паническое:       — Детлафф! Стой!       Сианна оглядывается даже до того, как открывает глаза. И кричит до того, как начинает бежать:       — Дурак! Идиот! Слюнтяй! Раз уж взялся, доводи до конца! Как ты будешь жить дальше?! Что ты будешь делать теперь?! А ну, вернись! Вернись, тебе говорят, болван!..       Сианна добегает до обрушенной каменной стены и впивается в нее ногтями. Над ней ввысь улетает красный туман, извивами вьется по чистому звездному небу. «Романтик сраный. Даже сбегает, как в трагедии». Ее всю трясет, она хочет наговорить ему столько, сколько не говорила за целые годы. Сианна вскидывает кулак, опираясь на стену, открывает рот, захлебываясь воздухом.       Кладка этого не выдерживает, рушится. Она, вскрикнув, летит прямиком в деревья, царапает о них бок, круто переворачивается, нелепо взмахивает руками, думает: «Ох, ебать!» И мягко приземляется в пушистую зеленую травку перед нежно-голубым озером. На прозрачно-синем небе переливается радуга. Золоченые бока башни повесившейся принцессы весело поблескивают на теплом солнышке.       Сианна подпрыгивает — «Что? Но к-как?..» — видит, что с ее запястья пропала чародейская ленточка — и падает обратно в траву. Засыпает в мгновение, как по волшебству.