*

      Окружающие его взрослые часто говорили, что с детьми тяжело, и Гарри им верил.       Впервые он услышал об этом, когда дядя Вернон жаловался тете Мардж: «С Дадли уже было тяжело, а теперь еще и этот». Но дядя вообще замечал Гарри только в те моменты, когда «несносный племянник» делал что-то «ненормальное», так что неудивительно.       Тетя Петуния жаловалась каждому, кто хотел слышать: «С этим мальчишкой так тяжело». И ее соседки сочувственно кивали, глядя, как Гарри пропалывает розы.       Учителя в школе тоже говорили: «Ну, почему с тобой обязательно должно быть так тяжело?» Гарри не мог объяснить, что не должен учиться лучше Дадли, если не хочет быть побитым, так что он лишь вздыхал, глядя на носки своих ботинок. После этого его просто трепали по волосам (мисс Фарли) или дергали в очередной раз за ворот рубахи (мистер Кроу) и отпускали.       У Гарри были определенные надежды на Школу Чародейства и Волшебства, но кроме магии там все оказалось едва ли не тем же самым. Профессор Макгонаголл поджимала губы, когда говорила, что «с ее львятами всегда было тяжело». Мадам Трюк громко возмущалась, что «с первачками вечно тяжело». О профессоре Снейпе и говорить нечего! Правда, Гарри никогда не слышал, чтобы он жаловался, но ему и не надо было: выражение лица, презрительно искривленные губы и все поведение в целом говорили за него.       Даже Молли (которую он с трудом научился называть по имени) укоризненно качала головой со словами «с детьми ужасно тяжело». А потом перехватывала его взгляд, целовала в макушку и добавляла: «но не с тобой, конечно, Гарри». Но тут уж и так было понятно, что это просто утешение.       Казалось, и Волдеморт должен сетовать своим Пожирателям: «ох и тяжело с детьми – от авады не умирают!» Эта мысль, Гарри был уверен, сыграла не последнюю роль в поддержании его здравомыслия в последние годы Школы.       И когда Джинни забеременела, каждый его знакомый (и множество малознакомых, а то и вовсе незнакомых людей) считали своим долгом предупредить: «с ребенком будет тяжело!». Гарри готовился, как мог. И если физически подготовиться ему помогли все те же знакомые и, конечно, родственники (приятно было чувствовать себя частью большой семьи), то с моральной стороной вопроса справиться предстояло самому.       Гарри так переволновался, что даже не сразу понял, что тяжело не было. С ребенком было страшно (потому что непонятно), трудно (по той же причине, да плюс отсутствие опыта), нервно (ну, вы поняли, да?), но при этом невероятно легко. Сначала он ждал, когда станет тяжело, продолжая морально готовиться. Потом волновался, не пропустил ли нечто важное. Следом начал подозревать всех окружающих во лжи. И только когда любимая жена в сердцах бросила годовалому сыну, который отказывался играть с железной дорогой и тянулся вместо этого к ложке, с которой его покормили завтраком, фразу «как же с тобой тяжело!», Гарри все понял.       У взрослых были ожидания. Они так старались, и знали, как правильно. А дети просто были собой, не догадываясь пока, что каждый ждет от них чего-то своего.       Гарри тогда поиграл с Джеймсом ложкой, потом – железной дорогой, потом – полотенцем, а потом Джинни сказала, что с ними обоими тяжело, отобрала полотенце и отправила гулять. День выдался отличным, и ребенок с удовольствием ползал по траве, порой поднимаясь на ноги, чтобы снова убедиться – ползать быстрее. А Гарри думал. И когда их позвали обедать, он уже точно знал, что из себя вывернется, чтобы ему и дальше никогда не было тяжело с детьми. Если Джеймс возненавидит полеты и квиддич, Гарри будет вместе с ним играть в поло на гиппогрифах, если поступит на Слизерин – Гарри наденет серебристо-зеленый шарф и будет поздравлять его громче всех, если решит, что его призванием является спасение домовых эльфов – Гарри запишется в ГАВНЭ. Потому что даже если всем с тобой тяжело, с кем-то тебе обязательно должно быть легко оставаться собой.