2.6. Истоки: Батыево нашествие (финал)

Киев стоял на высоких холмах правого берега Днепра, раскинувшись на несколько верст. Город был огромен — больше всех, что видели монголы за годы нашествия. Золотые купола Софийского собора сияли даже в пасмурные дни, Десятинная церковь вздымалась к небу белокаменной громадой, Михайловский Златоверхий монастырь сверкал на склонах холмов. А за городскими стенами, внизу, у подножия круч, лежал Подол — торговый центр, где кипела жизнь, где толпились купцы из разных земель, где можно было купить все — от греческих вин до новгородских мехов. Крепостные укрепления Киева были могучи. Вал тянулся на многие версты, достигая в высоту десяти саженей. Стены — дубовые, рубленые, с частоколом поверху. Башни — каменные, с бойницами для стрельбы. Ворот — несколько: Золотые, Лядские, Жидовские, Львовские. Город казался неприступным. К осени 1240 года в нем собралось несметное множество народа. Со всей округи, из разоренных Чернигова, Переяславля, Путивля, из бесчисленных сел и погостов шли люди, ища спасения за киевскими стенами. Город был переполнен до краев. На улицах не протолкнуться, в церквах негде было встать. За стенами выросли целые посады из шатров и шалашей — там ютились те, кому не хватило места внутри. Князем в Киеве сидел Даниил Романович Галицкий, но его в городе не было. Он уехал в Венгрию, ища помощи против монголов, обещая вернуться с подкреплением. Оборону возглавил воевода Дмитр — старый, седой, с лицом, изрезанным морщинами, но с руками, еще способными держать меч. Он прошел не одну битву, знал цену крови и пота, и враги его уважали. — Держитесь, братья, — говорил Дмитр воинам на стенах. — Киев — мать городов русских. Если падет Киев, падет все. Бог не оставит нас. Воевода готовился к обороне отчаянно. Он велел запасти как можно больше еды и воды. Приказал сжечь все посады за стенами, чтобы врагу негде было укрыться. Согнал всех плотников и кузнецов — чинить стены, ковать оружие. И, главное, велел всем церквам служить молебны не переставая, день и ночь. Монахи обходили стены с крестами, кропили святой водой, читали псалмы. В Софийском соборе митрополит служил литургии без перерыва. В Киево-Печерской лавре монахи ушли в пещеры и молились там, под землей, о спасении града. Киев готовился к смерти. В конце ноября передовые монгольские разъезды показались на левом берегу Днепра. Сначала их было немного — несколько сотен всадников. Они долго кружили, рассматривая город, изучая укрепления, высматривая слабые места. Киевляне выходили на стены, смотрели на черные фигуры в меховых шапках и чувствовали, как холодок пробегает по спине. — Степняки, — говорили бывалые воины. — Много их. Очень много. Через несколько дней подошла основная орда. Ее возглавлял сам Батый. Войско было огромным — тумены, прошедшие огонь и воду, закаленные в битвах, не знающие поражений. Они выходили из лесов, из-за холмов, из-за поворота реки, и не было им конца. Степь за Днепром почернела от всадников и кибиток. Тысячи костров зажглись в сумерках, и небо над ними стало багровым. Считали, сбивались со счета, начинали заново — и снова сбивались. Тьма. Истинная тьма. — Господи, спаси и сохрани, — шептали киевляне, глядя на это полчище. Монголы не торопились. Они знали — Киев просто так не взять. Нужно время, нужно терпение, нужна осада. Они разбили огромный лагерь, выставили дозоры, начали готовить пороки — камнеметные машины, что били тяжелыми камнями на сотни шагов. И с наступлением темноты над лагерем забили бубны. Звук бубнов был слышен даже за стенами, даже в самых дальних углах города. Низкий, вибрирующий, он проникал в каждую щель, в каждую душу. Люди затыкали уши тряпками, забивались в погреба — но бубны били в голове, не давая покоя. В первую же ночь начались видения. Люди видели на стенах тени — черные, расплывчатые, они скользили по бревнам, заглядывали в бойницы, тянули руки к живым. Те, кто пытался прогнать их молитвой, не могли — слова застревали в горле, язык немел. К утру насчитали несколько десятков безумных. Одни бились головой о стены, другие ползали на четвереньках и выли по-собачьи, третьи сидели неподвижно, глядя в одну точку, и не реагировали ни на что. Воевода Дмитр приказал усилить молитвы. Священники ходили по стенам с иконами, кропили святой водой, читали псалмы. На время помогало — тени отступали. Но стоило службе закончиться, как они возвращались. На третью ночь осады случилось невиданное. С неба, от реки, из-за стен, отовсюду начал наползать туман. Не обычный, осенний — алый, как кровь, густой, как кисель, липкий, как паутина. Он заполнил все пространство, скрыл небо, скрыл землю, скрыл соседа на расстоянии вытянутой руки. В этом тумане люди перестали видеть друг друга. Стоило отойти на шаг — и человек исчезал в красной мгле. Воины на стенах слышали шаги, дыхание, шепот, но не могли понять — свои это или враги. А в тумане бродили тени. Они выходили из алой мглы, касались людей — и те падали замертво, без единой раны. Сердца не выдерживали ужаса. Особенно страшно было тем, кто пытался бежать. Они метались по стенам, падали вниз, разбивались о мерзлую землю. Другие набрасывались на своих — не видя лиц, они принимали товарищей за врагов и рубили мечами. К утру, когда туман немного рассеялся, насчитали больше сотни умерших. Еще столько же сошли с ума, навеки потеряв рассудок. Стены во многих местах были залиты кровью — своей, не вражеской. Воевода Дмитр приказал всем, кто на стенах, держаться за руки, чтобы не потеряться. Приказал непрерывно звонить в колокола — звук помогал держаться. Приказал привязать себя веревками к бойницам, чтобы не упасть и не убить своих. Туман держался три дня. За это время погибло более пятисот человек. Многие из тех, кто выжил, навсегда потеряли покой — им всю жизнь потом мерещился красный туман и шепот из ниоткуда. Когда туман рассеялся, люди вздохнули с облегчением. Недолгим было их облегчение. Началось другое. Земля под городом перестала родить. Это звучит странно — зима, мороз, какое там родить? Но речь шла о другом. В погребах, где хранились овощи и зерно, продукты начали гнить. Капуста, морковь, репа — все превращалось в черную слизь за одну ночь. Зерно, которого должно было хватить на всю осаду, покрывалось плесенью и становилось ядовитым. Мясо, даже соленое и вяленое, протухало мгновенно, киша червями. Вода в колодцах становилась горькой и вызывала кровавый понос. Люди ели, но не насыщались. Ели, но слабели с каждым днем. Ели, но умирали от истощения, хотя животы их были полны гнилой, мертвой пищи. Это было проклятие «земляного голода» — шаманы призывали духов пустоты, которые высасывали силу из пищи, оставляя только видимость еды. В городе начался голод. Настоящий, страшный, выкашивающий людей быстрее любого оружия. Матери смотрели, как умирают их дети, и не могли помочь. Отцы отдавали последнее сыновьям, но еда не спасала — она была мертва. К концу первой недели этого проклятия умерло от голода и болезней еще около тысячи человек. Оставшиеся в живых были так слабы, что едва держали оружие. Многие не могли подняться с постелей. Воевода Дмитр ходил по городу, пытаясь ободрить людей. Он сам почти не ел, отдавая свою долю раненым. Лицо его осунулось, глаза ввалились, но дух оставался крепок. — Держитесь, братья, — говорил он хриплым голосом. — Бог видит наши страдания. Он не оставит нас. Но Бог, казалось, молчал. На второй неделе осады шаманы применили новое проклятие — самое страшное из всех, что знали киевляне. Они наслали на город бесовские видения. Люди начинали видеть бесов повсюду. Те выползали из стен, из земли, из воздуха. Черные, рогатые, с хвостами и копытами, с горящими глазами и оскаленными пастями. Они скалили зубы, хохотали, тянули руки к живым, хватали за одежду, щипали, кусали. Особенно страшно было в церквах. Во время службы, когда священник возглашал «Святый Боже», бесы врывались в храмы, начинали плясать, опрокидывать свечи, рвать иконы. Люди в ужасе выбегали на улицу, но там бесов было еще больше. В Софийском соборе, главном храме Руси, творилось невообразимое. Бесы кружили под куполами, гасили лампады, сбрасывали паникадила. Митрополит, служивший литургию, вдруг замер, глядя на алтарь. Там, вместо иконы Спаса, сидела огромная черная жаба с человеческими глазами. — Это наваждение! — закричал он. — Братья, не верьте глазам своим! Молитесь! Но молиться было трудно. Слова застревали в горле, язык немел, руки не хотели складываться для крестного знамения. Многие священники сошли с ума, потеряв веру. Другие, наоборот, укрепились в ней и продолжали служить, но таких оставалось все меньше. В Киево-Печерской лавре, оплоте православия, держались дольше всех. Монахи ушли в пещеры, под землю, куда бесы не могли проникнуть. Там, в темноте, при свете лампад, они молились не переставая. Мощи святых, нетленные, покоящиеся в пещерах, хранили их. Но надземные храмы подверглись страшной атаке. В одну из ночей бесы ворвались в Успенский собор. Их было так много, что монахи не могли сопротивляться. Они крушили иконостас, топтали святые дары, волокли монахов за волосы, рвали их на части. Те, кто пытался сопротивляться, были разорваны прямо у алтаря. К утру собор стоял пустой, залитый кровью, с оскверненным алтарем, с разбитыми иконами. Уцелевшие монахи ушли в пещеры и затворились там, молясь о спасении и не смея выходить на свет. Три недели продолжалась эта невидимая война. Три недели монголы не штурмовали город — они ждали, когда он умрет сам. И город умирал. Люди гибли сотнями. От голода, от болезней, от безумия, от страха. Трупы лежали прямо на улицах — некому было их убирать. Мертвые заражали живых, болезни косили всех подряд. Воевода Дмитр пытался поддерживать порядок. Он ходил по городу с горсткой верных дружинников, ободрял людей, раздавал последние припасы, хоронил мертвых. Но силы его таяли. Он сам едва держался на ногах, лицо его стало землисто-серым, глаза ввалились. — Еще немного, — шептал он, глядя на монгольский лагерь. — Еще немного. Подмога должна подойти. Князь Даниил вернется с войском. Нужно только продержаться. Но подмога не приходила. Князь Даниил застрял в Венгрии, и никто не знал, вернется ли он вообще. А монголы ждали. Они знали — время работает на них. Стены все еще стояли, но защитники уже не могли их защищать. Слишком мало осталось здоровых, слишком много ослабевших, слишком многие потеряли рассудок. К концу третьей недели осады в живых оставалось меньше половины защитников. Остальные или погибли, или лежали в беспамятстве, или бродили по городу, бормоча бессвязное. Город был похож на огромный морг. Трупы лежали повсюду — в домах, на улицах, в церквах. Запах смерти стоял такой, что даже привычные ко всему воины зажимали носы. Воевода Дмитр собрал последний совет. Воеводы, бояре, старшие дружинники — все, кто еще мог держаться на ногах, собрались в небольшой церкви на Подоле. — Завтра монголы пойдут на штурм, — сказал Дмитр. — Я знаю это. Они чувствуют, что мы слабы. Завтра решится судьба Киева. Он обвел взглядом собравшихся. Лица были суровы, но в глазах многих читалась обреченность. — Мы будем биться, — продолжал он. — До последнего. Умрем, но не сдадимся. Киев не посрамим. — А если прорвутся? — спросил кто-то. — Тогда будем биться на улицах. В домах. В церквах. Каждый дом сделаем крепостью, каждую улицу — полем боя. — А женщины? Дети? Дмитр помолчал. Потом сказал: — Спрячьте их в пещерах. В Лавре. Туда враги не сунутся — боятся святости. Если и погибнем, хоть дети останутся. Совет закончился. Люди расходились, готовясь к последнему бою. Никто не знал, что завтрашний день станет последним для многих из них. Никто не знал, что в монгольском лагере уже готовится решающий штурм. А в небе над Киевом сгущались тучи. Черные, тяжелые, они не несли снега — несли смерть. Над городом опустилась тишина. Такая, что звон в ушах стоял. Люди ждали.

***

В шатре Батыя горели светильники, отбрасывая пляшущие тени на войлочные стены. Хан сидел на возвышении, устланном персидскими коврами, подперев щеку рукой. Глаза его, узкие, как щели, были прищурены — он думал. Перед ним на низком столике лежала карта Киева, начертанная на выделанной коже. Тысяцкие и военачальники, стоявшие полукругом, молчали, ожидая слова повелителя. — Три недели, — произнес Батый наконец. Голос его был ровен, но в нем чувствовалась тяжесть, как в камне, готовом сорваться с горы. — Три недели мы бьемся об этот город. Стены еще стоят. Люди еще живы. Мои шаманы делают все, что могут, но город не сдается. Почему? Никто не ответил. Туменбаши переглядывались, но молчали. Говорить правду повелителю, когда он зол, — верный способ лишиться головы. — Их вера, — подал голос главный шаман, старик с лицом, изрезанным морщинами, в одежде, увешанной бубнами и амулетами. — Великий хан, их вера сильна. Они молятся своим богам день и ночь. Их храмы — как крепости. Пока их боги с ними, мы не сломим их дух. Батый усмехнулся. Усмешка вышла нехорошей. — Ваши боги, мои боги... Мне плевать на богов. Мне нужен город. Если вы не можете сломить их веру, я найду тех, кто сможет. В шатре повисла тишина. Шаман побледнел под своим загаром. Он знал, что значит «найти других». Обычно это означало, что прежних кормят степным ветром — то есть попросту казнят. В этот момент у входа в шатер послышался шум. Кто-то говорил на ломаном монгольском, стражники отвечали грубо. Потом голос стал настойчивее, и в шатер заглянул десятник. — Великий хан, — сказал он, склоняясь. — Там пришел человек. Говорит, что может помочь. Говорит, что знает, как взять город. Но хочет говорить только с тобой. Батый поднял бровь. — Пусть войдет. Полог шатра откинулся, и вошел человек. Он был невысок — едва доставал плечом до груди среднего монгольского воина. Худой до такой степени, что сквозь кожу, казалось, можно пересчитать кости. Но в этой худобе не было болезненности — скорее та особая сухость, что бывает у людей, проведших много времени в постах и медитациях. Одежда его была странной — не монгольской, не русской, не той, что носят в Средней Азии. Длинный халат из тяжелого темно-синего шелка, расшитый золотыми драконами, извивающимися среди облаков. Высокий воротник, плотно облегающий шею. Широкий пояс с металлическими бляхами, на которых угадывались письмена — незнакомые, древние. На ногах — мягкие сапоги из черной кожи, без каблуков, с загнутыми носами. Но самое примечательное было в его лице. Узкое, с выступающими скулами, оно казалось вырезанным из старой кости. Глаза — раскосые, как у всех восточных людей, но странные. Зрачки в них были не круглыми, а вертикальными, как у кошки или змеи, и в глубине их, казалось, мерцал слабый зеленоватый огонь. Длинные черные волосы были собраны в тугой пучок на затылке и заколоты длинной шпилькой из темного металла. На лбу, чуть выше переносицы, багровел шрам — не случайный, не боевой, а хирургический. Шрам был старым, но словно бы светился изнутри слабым красноватым светом. Человек остановился на пороге, окинул взглядом собравшихся. Взгляд его скользнул по военачальникам, по шаманам, по самому Батыю — и ни на ком не задержался. Он смотрел сквозь них, словно оценивая не людей, а нечто иное. Потом он поклонился. Поклон был странным — не монгольским (монголы кланяются, сгибая спину), не китайским (китайцы складывают руки перед грудью). Он просто склонил голову, чуть прикрыв глаза, и замер на секунду. — Великий хан, — сказал он. Голос его был тихим, но внятным, без усилия достигавшим каждого угла шатра. Говорил он на монгольском с акцентом, но чисто — слова не путал, строил фразы правильно. — Мое имя тебе ничего не скажет. Зови меня просто — Черный Лотос. Я пришел с востока, из-за Великой стены, из земель, где солнце встает. Батый молчал, рассматривая гостя. Военачальники перешептывались. Шаманы смотрели на пришельца с неприкрытой враждебностью — они чувствовали в нем силу, чуждую и непонятную. — С востока? — переспросил Батый. — Там, за Великой стеной, лежит наша будущая добыча. Скоро мы придем туда. Что ты делаешь здесь, так далеко от дома? Человек улыбнулся — едва заметно, только уголками губ. — Я ищу знание, великий хан. Много лет я странствую по миру, собираю древние свитки, изучаю тайные искусства. Я был в Индии, где мудрецы сидят на гвоздях и видят богов. Я был в Тибете, где ламы умеют останавливать сердце и говорить с умершими. Я был в Персии, где маги читают по звездам. Теперь я здесь. — И чем ты можешь помочь мне? — спросил Батый, чуть подавшись вперед. — Ты хочешь взять этот город, — сказал Черный Лотос, кивнув в сторону, где за стенами шатра лежал Киев. — Ты уже пробовал силу, голод, страх. Твои шаманы призвали туман, что сводит с ума, и духов, что пожирают пищу. Но город держится. Знаешь почему? Батый молчал, ожидая продолжения. — Потому что у этих людей есть вера, — сказал пришелец. — Не просто страх перед богами, а настоящая, глубокая вера. Она сидит в их костях, в их крови, в каждом камне их храмов. Пока она есть, вы не сломите их. Можно убить всех до одного, но стены будут стоять, и духи их будут защищать руины. — И ты знаешь, как уничтожить эту веру? — спросил Батый. Человек со шрамом улыбнулся шире. В улыбке его было что-то такое, от чего даже бывалые воины поежились. — Я знаю, как ее сломать, великий хан. Вера держится на знаках, на символах, на предметах. Убери их — и вера рассыплется. Оскверни храмы — и боги отвернутся. Покажи людям, что их святыни — просто камни и краска, и они падут на колени уже перед тобой. Он сделал шаг вперед, и светильники на миг дрогнули, словно сквозняк прошел по шатру. — Я могу сделать это. Могу войти в город не с мечом, а с иным оружием. Могу заставить их богов молчать. Но за это я прошу плату. Батый нахмурился. — Ты смеешь торговаться со мной? — Я смею просить то, что мне нужно, — спокойно ответил пришелец. — Твои воины возьмут золото, рабов, земли. Мне не нужно ничего этого. Мне нужно то, что лежит в подземельях их главного храма — того, что на горе, с пещерами. Книги. Древние свитки. Реликвии, что хранятся там веками. Они не нужны тебе, но для меня они — сокровище. Батый задумался. Он посмотрел на шаманов — те стояли мрачные, но возражать не смели. Посмотрел на военачальников — те ждали решения. — Если ты сделаешь, что обещаешь, — сказал хан медленно, — ты получишь то, что просишь. Но если твои чары не помогут, если город не падет после твоих слов... ты умрешь. Медленно. Очень медленно. Человек со шрамом склонил голову. — Я согласен, великий хан. Но мне нужно кое-что еще. Немного времени и свобода передвижения. Я должен подойти к стенам, должен увидеть город вблизи, должен почувствовать его. И тогда я сделаю свое дело. Батый кивнул. — Делай. Завтра утром начнешь. Если к вечеру стены не падут — ты пожалеешь, что родился на свет. — Они падут, — спокойно ответил пришелец. — Клянусь своей силой. Он снова поклонился — тем же странным поклоном — и бесшумно вышел из шатра, растворившись в ночи, словно его и не было. На рассвете Черный Лотос стоял на холме напротив Золотых ворот Киева. Вокруг толпились монгольские воины, готовые к штурму, но никто не решался подойти к нему близко. От этого человека исходило что-то такое, от чего даже лошади шарахались. Он был одет в тот же халат с драконами, но теперь поверх него была накинута легкая накидка из черного шелка, расшитая серебряными звездами и непонятными знаками. В руках он держал небольшой предмет — что-то вроде жезла или посоха, только короткого, из темного дерева, с навершием в виде свернувшейся змеи. Глаза его, с вертикальными зрачками, смотрели на город. Он видел то, чего не видели другие: над Киевом, над его храмами, над его стенами висело сияние. Слабое, истончившееся после недель проклятий, но все еще живое. Сияние веры. — Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно. Эта вера сильнее, чем я думал. Но все имеет предел. Он поднял жезл и начал шептать слова на языке, которого никто вокруг не понимал. Язык этот был древним, старше, чем монгольский, старше, чем китайский, старше, чем санскрит. На нем говорили жрецы в храмах, давно рассыпавшихся в пыль. На нем записывали заклинания, способные разрушать миры. Слова лились, и воздух вокруг начал сгущаться. Даже монголы, привыкшие к колдовству своих шаманов, почувствовали это. Стало трудно дышать, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. А над Киевом начало сгущаться нечто черное. Не туча, не дым — просто отсутствие света. Тьма, живая и голодная, выползала из ниоткуда и тянулась к городу, к его храмам, к его святыням. Черный Лотос улыбнулся. — Сейчас, — сказал он. — Сейчас вы увидите, как умирают боги. В этот момент в городе погасли все лампады разом. В городе, в храмах, в душах людей начало происходить страшное. Иконы, перед которыми молились веками, вдруг почернели. Лики святых исказились, стали злыми, насмешливыми. Кресты, носимые на груди, жгли кожу, как каленое железо. Святая вода в чанах превратилась в гнилую жижу. Люди теряли веру. Не просто сомневались — теряли полностью, до дна. Они смотрели на иконы и видели только дерево и краску. Они слушали молитвы и слышали только пустые слова. Церкви стали для них просто зданиями, не более. А без веры рухнула и последняя защита. Та невидимая стена, что держалась на молитвах тысяч людей, исчезла. Воевода Дмитр, сам человек глубоко верующий, почувствовал это. Он зашел в Софийский собор, чтобы помолиться перед последним боем, и не смог. Слова не шли, иконы молчали, Бог отвернулся. Утром 6 декабря 1240 года, в день Николы Чудотворца, монголы пошли на решающий штурм. Они лезли на стены со всех сторон. Пороки били не переставая. Стены, и без того поврежденные, начали рушиться. В проломы хлынули враги. Киевляне бились отчаянно. Они понимали, что пощады не будет, и хотели умереть достойно. Женщины лили кипяток и смолу, дети подносили стрелы, старики брались за топоры. Воевода Дмитр собрал последнюю дружину и встал у Лядских ворот, где был самый сильный натиск. Он рубился так, что монголы диву давались — старик, а силы в нем было на десятерых. — За Киев! — кричал он. — За Русь! За веру! Но вера уже не помогала. Бог молчал. Когда стены пали, монголы ворвались в город. Началась резня, страшнее всего, что было прежде. Они убивали всех подряд. Мужчин, женщин, детей, стариков, младенцев. Убивали на улицах, в домах, в церквах. Кровь текла по улицам ручьями, замерзая на морозе, и люди поскальзывались на ней, падали, и их тут же добивали. Особенно страшно было в Десятинной церкви. Там укрылись тысячи горожан — все, кто не успел убежать. Монголы обложили церковь хворостом и подожгли. Люди внутри пели — они пели «Святый Боже» до самого конца, пока стены не рухнули. Говорят, что еще долго над пепелищем слышалось пение, и люди обходили это место стороной. В Софийском соборе монголы устроили конюшню. Они завели туда лошадей, жгли костры прямо на мраморных плитах, рубили иконы на дрова. Святые образа, перед которыми веками молились князья, летели в огонь. В Михайловском Златоверхом монастыре монахов пытали, требуя указать, где спрятаны сокровища. Им вырезали глаза, отрубали пальцы, сдирали кожу. Те, кто молчал, умирали медленно. Те, кто говорил, умирали быстро — монголы не оставляли свидетелей. Человек со шрамом, назвавшийся Черным Лотосом, вошел в Лавру, когда резня еще продолжалась. Монголы не трогали его — хан велел пропустить. Он спустился в пещеры, где веками покоились мощи святых. Там, в темноте, горели лампады, и пахло ладаном и тленом. Монахи, укрывшиеся в подземельях, смотрели на него с ужасом. — Не бойтесь, — сказал он на чистом русском, без акцента. — Я не убиваю. Мне нужно то, что хранится здесь. Книги. Древние свитки. Знания. Монахи молчали. Тогда он прошел в глубину пещер, туда, куда не ступала нога чужака. Он знал дорогу — словно бывал здесь раньше. Он нашел тайник, где хранились древние рукописи, принесенные еще из Корсуни, из Херсонеса, из самого Царьграда. Он забрал их все. Свитки, книги, амулеты, мощи в дорогих ковчегах — все, что показалось ему ценным. — Это пригодится, — пробормотал он, покидая пещеры. Монахов он не тронул. Они остались живы — единственные во всем Киеве, кому повезло. Киев горел три дня. Когда огонь утих, от великого города остались только головешки да обгоревшие стены церквей. Трупы лежали грудами на улицах — десятки тысяч. Хоронить их было некому. Воевода Дмитр, израненный, но живой, был найден монголами среди груды тел. Его привели к Батыю. Хан, восхищенный его храбростью, сохранил ему жизнь. — Ты достойный враг, — сказал Батый. — Будешь служить мне. Дмитр молчал. Он потерял все — город, семью, веру. Но он остался жив. Монголы ушли дальше, на запад. А Киев лежал в руинах. Из пятидесяти тысяч жителей в живых осталось не больше двух тысяч. Великий город, мать городов русских, перестал существовать. Человек со шрамом исчез вместе с награбленными сокровищами. Никто не знал, куда он делся и откуда пришел. Только в летописях осталась глухая запись: «Приходил некий чернец восточный, волхвованием прельщая, и много зла сотвори». Пройдет много лет, прежде чем Киев возродится. Но память о том страшном декабре 1240 года останется навсегда. И проклятия, оставленные монголами и таинственным чужеземцем, еще долго будут жить в этих местах. Киево-Печерская лавра уцелела. Монахи, пережившие резню, вышли из пещер и начали восстанавливать храмы. Они сохранили древние знания, которые потом пригодятся тем, кто будет бороться с тьмой.